Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды
Шрифт:
— Ну так как же, Вилли? — спрашивает Малютка Брун.
— Ты о чем, Эмиль?
— Я еще в уборной спросил тебя, собираешься ты тут оставаться? То есть в этом городишке. Погоди, не отвечай. Я так думаю: а не снять ли нам с тобой на пару комнату, так будет дешевле. И если тебе не удастся сразу найти работу, ты будешь пока стирать, готовить и все прочее. Зарабатывать я буду прилично. А вечером разоденемся как фраера и пойдем гудеть.
— Все-таки мне нужно постараться получить работу. Эмиль. Не могу же я вечно быть у тебя
— Конечно, ты найдешь настоящую работу. А это я так сказал — для начала. Был бы ты покрепче, я бы устроил тебя на деревообделочную фабрику, но тебе, наверное, больше подойдет всякая писанина или еще что-то в этом роде. Старикан тебя любит, небось раздобудет тебе что-нибудь подходящее.
— А, ты имеешь в виду директора. Ну, тот тоже может не все, что хочет. И потом, Эмиль, в этом захудалом городишке всюду мельтешат надзиратели и полицейские, да и тюрьма вечно торчит у тебя перед глазами. Через три дня уголовная полиция будет знать, откуда ты взялся. Слушок поползет по городу, хозяйка квартиры услышит и выставит тебя за дверь…
— А мы снимем у такой, которой на это плевать.
— То есть у такой, которая тут же захочет втянуть нас в свои делишки.
— Не обязательно, Вилли, уж поверь мне, совсем не обязательно. Бывают и другие. Я все время мечтаю, что у меня будет порядочная девушка, не из потаскушек, я на ней женюсь, стану мастером, и у меня будет куча детишек.
— Расскажешь ты ей о себе?
— Не знаю. Поживем — увидим. Но скорее всего — нет.
— Эмиль, ты должен ей все рассказать! Иначе будешь вечно бояться, что это как-нибудь выплывет, и она тебя бросит.
Они стоят на самом солнцепеке, но глядят не друг на друга, а на серый песок под ногами, который Куфальт ковыряет носком сабо.
Брун еще раз просит:
— Ну так как же, Вилли? Давай будем жить вместе!
А Куфальт ему:
— Нет, нет и нет. Живи мы вместе, тюрьма оставалась бы с нами. Только бы и разговору у нас было, что о тамошних порядках да о сроках. Нет уж, спасибо.
— Верно, лучше не надо! — теперь уже и Брун не хочет.
— Мы с тобой были здесь, как все, научились выкручиваться, подличать и стучать на других, да и зад лизнуть начальству тоже не брезговали. Но теперь все, хватит!
— Верно, хватит! — вторит Брун.
— И еще из-за другого тоже… Знаешь, когда я учился в школе, совсем еще мальчишкой, я влюбился, любовь была издали, мы и говорили-то с ней всего два раза, а один раз я видел, как она поправляла подвязку за кустами в парке. В ту пору девушки еще носили длинные юбки, понимаешь…
— Да, — откликается Брун.
— Но все это не идет ни в какое сравнение с первым годом здесь, когда твоя камера была как раз напротив моей, и я видел тебя каждое утро. Ты появлялся в дверях в штанах и рубахе и выставлял в коридор парашу и кувшин для воды. А рубашка на груди была распахнута.
— Да, — подхватывает Брун. — Через долговязого кальфактора Титьена, что сидел за грабеж. Тот был могила, он и сам тем же грешил.
— А потом в душевой, когда надзиратель отвернулся, и ты впервые юркнул в мою кабинку. А потом всегда прятался за занавеской, когда тот зырил в нашу сторону… Господи, до чего же прекрасные минуты выпадали нам тут иногда…
— Да, — опять соглашается Брун. — Но девушка все равно лучше.
Куфальт спохватывается:
— Понимаешь, я потому и вспомнил обо всем этом: если бы мы стали жить вместе, между нами опять бы все пошло по-старому…
— Ну, нет, — на этот раз возражает Брун. — У нас были бы девушки.
— Все равно, — стоит на своем Куфальт. — А надо со всем этим кончать. Как ни славно у нас было, но что прошло, то прошло. Теперь начнется новая жизнь, и я хочу быть как все.
— Значит, ты точно отправишься в Гамбург?
— Точно, в Гамбург, там никто в мою сторону и не взглянет.
— Вот и ладно. Только уж там и оставайся, Вилли. Пройдемся еще немного.
— Хорошо, пошли, солнце уже печет по-настоящему.
И вдруг Малютка Брун роняет:
— Тогда я сниму комнату вместе с Крюгером. Он выходит шестнадцатого мая.
Куфальт пугается не на шутку:
— Разве у тебя теперь с ним, Эмиль? Он же подонок.
— Да знаю я. Табак у нас у всех всегда тащит. И штраф на него три раза накладывали — воровал у тех, с кем вместе работает.
— Вот видишь!
— А что мне остается? Мне нужен кто-то, один я не выдержу. А большинство не захотят на воле со мной знаться, все из-за этого дурацкого приговора, понимаешь.
— Только не с Крюгером!
— А кто ж еще согласится? Ты вон и то отказался.
— Но не из-за этого же, Эмиль!
— Я еще и потому не могу жить один, что мне помощь нужна, Вилли. Ведь я одиннадцать лет оттрубил в тюряге и о жизни на воле понятия не имею. Иногда меня просто жуть берет, все мне кажется, сделаю что-то неправильно, и все опять пойдет кувырком, и я опять загремлю — уже пожизненно.
— Хотя бы из-за одного этого я бы не стал иметь дело с Крюгерам.
— Ну, так давай ко мне.
— Нет. Не могу. Хочу в Гамбург.
— Значит, съедусь с Крюгером.
Некоторое время они идут рядом, не произнося ни звука. Брун заговаривает первым:
— Мне нужно еще кое о чем тебя спросить, Вилли. Ты в таких вещах разбираешься.
— В каких?
— В денежных. К примеру, в сберкнижках.
— Немного, может, и разбираюсь.
— Вот если кто-то — ну, скажем, один тип — имеет на руках сберкнижку на мое имя и жетон к ней. Может он взять деньги с книжки? Ведь не может, верно?