Летят наши годы (сборник)
Шрифт:
— Она моя жена, — голос Валентина сорвался от обиды.
— Так вот о жене. — Человек поднялся из-за стола, поправил безукоризненно повязанный галстук. — Я мог бы, конечно, и не говорить этого. Мой вам совет — обзаводитесь новой семьей.
— Ее убили? — в глазах Валентина потемнело.
— Ну что вы! — улыбнулся человек. — Просто вы вряд ли когда-нибудь увидите ее. И прошу извинить — должен уйти…
Пошатываясь, словно пьяный, Валентин дошел до вокзала, сел в поезд и всю дорогу, ничего не видя, смотрел в окно. Жить ему не хотелось,
Дети же чувствовали себя спокойнее, чем взрослые.
Раскрасневшаяся Наташа играла возле бабушки-дедушкиного дома с подружками и, очень занятая, только оглянулась…
— Мама не приехала?
— Нет… Она скоро приедет. Таня где?
— Спит. А у бабушки голова болит — плачет.
Валентин вытер заигравшейся дочке мокрый нос, поспешно отвернулся.
Утром Кочин зашел к директору школы объяснить, почему не был вчера на уроках; тот, не глядя на осунувшегося почерневшего физрука, огорченно сообщил:
— Получен приказ, Валентин Алексеевич. О вашем увольнении.
— Чей приказ?
— Завгороно.
Кусая губы, Кочин ринулся в гороно.
Девушка-секретарь пошла доложить о нем, неплотно прикрыла дверь кабинета. Через минуту оттуда донесся гневный бас заведующей:
— Скажи, что мы не можем доверять советских детей всякому проходимцу. Так и скажи!
Словно поставив точку, громко пристукнул костыль; кого-то толкнув, Валентин выбежал вон.
Беда редко ходит в одиночку. Вечером этого же дня бюро горкома исключило Кочина из партии: «За сожительство с дочерью врага народа» — так было сформулировано.
— Она моя жена, а не сожительница! — крикнул Валентин. — Мы же регистрировались!..
Ему казалось, что если б заседание вел Санников, бюро никогда бы не приняло такого жесткого решения. По обидному совпадению Михаил Сергеевич впервые за все эти годы получил отпуск и уехал на юг.
— Сдайте билет, Кочин, — строго сказал второй секретарь, проводивший заседание. Валентин хорошо знал его по комсомолу, когда-то они даже приятельствовали; молодой, рано начавший лысеть человек сейчас смотрел на потрясенного Кочина ясными глазами праведника.
Бюро молчало. Трясущимися руками Валентин достал из кармана партбилет, тяжелым взглядом обвел отворачивающихся от него людей. И хотя это были его товарищи по общему делу, в эту минуту он люто, остро ненавидел их, совершивших несправедливость, равнодушно, как ему казалось, выбросивших из партии горячее, преданное ей сердце!..
Для Кочина началась самая трудная полоса в его жизни.
Как-то заметно реже стали попадаться на глаза знакомые, хотя, может быть, и потому, что он и сам начал избегать их; невозможно оказалось устроиться на работу, необходимость в которой почувствовалась сразу. Едва дело доходило до анкеты и автобиографии, как он видел смущенные лица, слышал в ответ извинительное «к сожалению»…
Обойдя едва ли не все учреждения города, Валентин махнул
Так и пошло. Днем — тяжелая работа, занимающая только руки, но не сердце; вечером — случайные, каждый раз меняющиеся собутыльники у ларька, укоризненные глаза матери и неизменный вопрос Наташи: «А мама где?» Ночью — тяжелая, на больную голову, тоска по Светлане. Валентин понимал, что он опускается, в минуты просветления сидел, обхватив голову и скрипя зубами. С утра все начиналось сызнова.
Заглянув после одной такой особенно бесшабашной недели в свою опустевшую комнату, куда он приводил дочек только с субботы на воскресенье, Валентин увидел в почтовом ящике белый листок. «Письмо» — моментально протрезвел он. Оказалось — записка Санникова.
«Не застал. Зайди ко мне в горком завтра в двенадцать»…
Валентин на мелкие клочки порвал записку, грязно выругался. В ту ночь, когда его исключили из партии, он написал письмо Сталину. Конечно, никто не ответил, и теперь Валентин никому не верил. В горком он пойдет только тогда, когда партбилет вернут, до тех пор делать там нечего. К черту!..
На стене, под простыней висели Светланины платья, от них, кажется, исходил еще неповторимый, только ей свойственный запах чистоты и сирени. Уткнувшись лицом в мягкую безответную ткань, Валентин замычал от боли…
Михаил Сергеевич Санников однажды все-таки застал Валентина дома и состоявшийся нелегкий разговор заставил Кочина о многом подумать.
Когда Санников вошел, Кочин лежал, закинув обутые в грязные ботинки ноги на спинку кровати, курил.
Михаил Сергеевич поморщился, открыл окно — сизый дым, качнувшись, поплыл наружу.
— Ты так задохнешься тут.
— Привык. — Валентин нехотя поднялся, с неприязнью покосился на незваного гостя. Что ему от него нужно, утешать с запозданием?
— Почему не пришел? — спросил Санников, усаживаясь.
— Зачем?
Спокойные глаза Санникова глянули пытливо и несколько удивленно.
— Когда на душе нехорошо, надо идти к людям, а не бежать от них. — Словно предвидя возражения, он приподнял руку с синими неживыми пальцами. — Уверяю тебя: это не просто прописная истина. Это — правда.
— Правда? — Валентин недобро усмехнулся. — Где она ваша правда? «За сожительство» с собственной женой — это правда? Или из школы выгнать — это правда?