Медвежьи невесты
Шрифт:
С вечера Зоя варила ему на целый день ведро картошки. Потом варить надоело: бросала под крыльцо сырьем. Иногда Балалайка подкармливала поросёнка и зерном. Как ни странно, он вырос в очень даже крупную свинку.
В общем, Зоя стала настоящей хозяйкой, накопила денег. Тратить в поселке их можно было только в одном месте: маленьком магазинчике на другой стороне Тассея, в котором, между тем, было всё — от сеток против жирных, как хряки, комаров, рабочей одежды и резиновых сапог до чулок, мыла и пуговиц. Рядом был и продуктовый магазин.
— Вы только посмотрите, —
На сплаве
Сплав — стихия. Попадёшь в него — завертит, если только руки верных друзей-сибиряков не подхватят, не вернут на сибирскую землю.
В посёлке недоумевали, как можно работать на сплаве «в лёгких условиях». Но именно так писал прежний бригадир в отчётах, по которым начисляли оплату.
Потому и работали много, а платили мало.
— Ты что ж из своего кармана что ли платишь нам? — не раз сердились подчинённые.
Но бесполезно. Заносчивый был — руки не подаст тем, кто ниже по чину.
Вознегодовала сама стихия. Поскользнулся на берегу, и подхватили бригадира брёвна, как игрушку.
— Ребята! — напрасно тянул он руки к стоявшим на берегу. Никто из тридцати мужиков так ему руки и не подал…
25
Жёлтыми звёздочками рассыпалась по пням морошка, соперничая сочностью и вкусом с таёжной брусникой. Воздух, золотистый и гулкий, предчувствовал уже первые снежинки…
… Осенью в гости сама медвежья невеста пожаловала.
— Света! — обрадовалась Нюра.
В посёлке считалось, в чей дом зайдёт медвежья невеста, тому весь год в достатке жить.
Света пришла с подарками, бурыми, как медвежата, комочками, копошившимися в лукошке
— Лис наш, — (так звали кота). — Подругу в дом привёл, пять котят принесла. Троих себе оставили, а это — один Людочке, а другой — Валерику.
Дети подарку, конечно, обрадовались, но в доме из-за котят пошла ругань.
Шалуны повадились забираться на стол.
Юра, брезгливый от природы, постоянно раздражался по этому поводу. Нина и дети становились на сторону проказников, чем только подливали масла в огонь.
В конце-концов Юра не выдержал.
— Неси их на речку и утопи, — приказал Валерику.
Мальчик заплакал. Котят было жалко. Отца ослушаться — страшно.
Обычно справедливый и добрый, он иногда становился суровым и даже жестоким — в такие минуты с ним лучше не спорить.
Валерик заплакал и пошел на речку.
Домой вернулся совсем понурый, взглядом как прирос к полу, чтобы только не смотреть с укором на отца, но укор все равно дрожал в голосе обидой, когда он рассказывал матери:
— Один котенок сразу утонул, а другого долго еще кружила вода…
Слезинки падали из-под опущенных ресниц.
Плакала вместе с сыном и Нина.
26
Зимой
Юра и сам не мог объяснить, что позвало его в этот день в глушь.
Слухи о том, что в избушке на его участке творятся чудеса, считал вздором, верить в который советскому человеку неприлично и даже нелепо.
Чувство страха Юра окончательно утратил на войне, когда контузило в голову осколком снаряда. Перестал вдруг бояться, и всё тут. Хотя и раньше был не из робкого десятка, но все же оставался один и, казалось, непреодолимый страх смерти. И вдруг исчез и он. Смерть подошла так близко, что оказалось, и это не страшно. Еще немного и приоткрыла бы свою сакральную завесу: а что там дольше?
Да, потому, видно, не приоткрыла, что дальше там ни-че-го…
И потому не страшно вдвойне, ведь если бы был, скажем, ад, то вечные муки — то единственное, чего бы стоило бояться, ведь конечное тем и поправимо, что не навсегда же.
Но если там, за краем, кромешная пустота, — значит, всё поправимо. А бояться темноты и леса вообще последнее дело и простительно только детям.
Охотнику же постыдно вдвойне, а вдвоем с собакой и подавно.
… Лютик словно чувствовал, что он не просто так, приблуда, а вместо охотничьей собаки и не просто так трусИл по лыжне, а важно вышагивал рядом с хозяином, не забывая от избытка чувства повиливать хвостом.
Зимой одинокая избушка в лесу казалась ещё более таинственной, этаким жилищем деда Мороза или иного какого сказочного персонажа.
Юра с Лютиком вошли вовнутрь, разожгли буржуйку.
В домике сразу запахло уютом — так всегда пахнет древесина, согретая огнём.
Некоторые люди боятся одиночества. Юра, напротив, очень ценил часы, которые мог провести наедине с собой.
Ведь и в эти часы он не был один, а оставался наедине с Вдохновением. И даже если поблизости не было ручки или карандаша, в лаборатории, существовавшей лишь в его воображении и куда только он один и был вхож, начинали выстраиваться, как на картинах Иеронима Босха, в одно единое целое кленовые листья, русалки; корабли, конечно и многое-многое другое, что само просилось на холст.
Юра достал из рюкзака ужин. Запахло солёной рыбой. Угостил Голичанин, не только охотник, но и рыбак знатный. Весной тёзка рыбачил на лодке на Усолке, и Нюра на всю зиму солила бочками стерлядку и часть раздавала соседям. А марийка Клавдия та и вовсе, не дожидаясь гостинца, узнав, что Голичанин на рыбалке, сама к нему на лодке подплывала. Он по-соседски давал ей целую бочку.
… Стерлядку Лютик не любил: слишком уж солёная, и всё же съел немного с руки хозяина из вежливости, и потому что очень уж хотелось есть.