Мертвые воспоминания
Шрифт:
— Тварь, какая же ты тварь, сколько же… как ты… я…
Ее трясло от бешенства. Если бы она сорвалась, когда кот выкорчевал все Оксанины деревца и разбил керамические горшки, когда он впервые распорол диванный бок, когда сделал что-то страшное, непростительное, ей, наверное, стало бы легче, но ведь сегодня все было обыкновенно, не хуже и не лучше, а она сорвалась.
Встала, пережимая рукой тонкую, кожисто-теплую шею — Сахарок бился в руке, из-под впившихся когтей по Машиной коже текла густая темная кровь, но Маша лишь крепче сжимала кулак и трясла худое тельце, как тряпичное. Она вытрясет из него эту дурость, если придется, она
— Сколько?! Можно! БЫТЬ ТВАРЬЮ!
Она орала в его сузившиеся желтые глаза, она отшвырнула его в диван и снова ухватила за шкирку, вздернула, встряхнула. Она ударила его по ушам ладонью, и мир сжался до пульсирующей багровой точки. Глаза застилало, хотелось лишь одного — уничтожить, истребить, чтобы он исчез и не появлялся.
Кот, словно почуяв ее ярость, неприкрытую и искреннюю, способную зайти куда угодно, обмяк и сморщился. Глаза его расползлись, распахнулись, в них мелькнул животный страх — так зверь признает силу другого зверя, сдается ему. Кошачья лапа, тепло-влажная, с мокрыми кожистыми подушечками, легла на Машину ладонь и соскользнула молитвенно, но Машу было не остановить.
— Я тебя вышвырну! — заорала она в вытянувшуюся кошачью морду и бросилась на балкон. Выбежала, распахнутая, горящая и со взмокшим лбом, вытянула кота над черно-снежной пропастью… В лицо ударило мелкой метелью, Сахарок извернулся, впился когтями ей в руку, как в ветку, не стряхнешь. Страх затопил его зрачки, и Маша разглядела это даже во тьме сонного спального двора, в метели, в беспросветной зиме, в беспросветной своей жизни.
Она готова была бросить его вниз, и закрыть пластиковую дверь, и тут же упасть на диван, уснуть, без сожалений и раскаяния. Но назавтра проснуться прежней Машей она бы не смогла.
Притянула Сахарка к себе, обхватила его, дрожащего, рукой и прикрыла полой куртки. Он сотрясался, как от беззвучного плача — оледеневшее существо, которому и так недолго осталось. Маша медленно приходила в себя: сначала был холод, потом понимание. Вина и стыд, огромные, разросшиеся за пятиэтажками тенями реликтовых зверей, со всех их когтями и клыками Машу потрясли, и на миг ей самой захотелось кинуться с балкона вниз, только бы не осталось воспоминаний об этом вечере.
— Прости, — насквозь фальшиво сказала она, зная, что слова не помогут. Кот, конечно, и не шевельнулся. Она подумала, что он умер, от страха, от того, как она трясла его за тонкую шею, от разрыва сердца, и испытала почти облегчение, а за ним новую десятибалльную волну стыда.
Они вернулись в квартиру, захлопнулась балконная дверь. Маша бережно уложила Сахарка на диване, накрыла полотенцем, которое обычно брали перед уколами — кот и не взглянул. У нее не осталось никаких иллюзий: она не справится. В погоне за желанием доказать себе и, главное, всем вокруг, что она взрослая и ответственная, Маша снова вела себя как избалованный ребенок. Я хочу, чтобы ты стал идеальным котом и мы подружились, значит, так и будет. Но Сахарок был не игрушечным, не ожившим воспоминанием Анны Ильиничны, а живым созданием, которому невыносимо было в этом доме. Она должна была прекратить его мучения раньше, но затянула эту пытку.
Он тихо и слабо мякнул, когда она погладила его по голове, не открывая глаз. Маша стянула ботинки, вздохнула, легла рядом с ним. Пахло в квартире тошнотворно, всюду были грязь и рвота, размазанное коричнево-мерзкое по стенам и полу, но она бы не смогла подняться. Сахар бил в голову
У Сахарка хватило сил просипеть, когда она уткнулась носом в диванную подушку рядом с ним. Маша едва кивнула, переползла в дальний угол и свернулась под курткой комком, чувствуя, как по виску сбегает капля пота. Лежал в сумке шприц с инсулином, но она и не подумала вставать. Обхватила себя руками.
— Спи. Завтра отвезу тебя в приют, и если там тебе понравится больше — так и будешь жить. Ты победил.
Сахарок не отвечал. Они оба глубоко уснули, не чувствуя ни вони, ни яркого электрического света, даже ноющая боль прошла. Маша провалилась в сон, как в яму, спасительную, надежную. Пусть даже и с голыми крысиными хвостами всюду, куда бы ни потянулась рука.
Главное решение Маша уже приняла.
— Как в хлеву, — пожаловалась Маша, сдергивая рабочие рукавицы, в которые холод въелся на пару с грязью. Стас задумчиво кивнул:
— Вот такие они у нас, поросята.
Из дверей дохнуло зимой — настоящей, суровой и безжалостной, и Маша торопливо закрылась от нее, скинула тяжелый тулуп с плеч. Обычно собачьими вольерами на улице занимался Стас, эта была его вотчина, его отдушина. Собаки обожали его в ответ за скупую ласку, лизали руки, щеки, прыгали на грудь, но иногда Маша брала эту работу на себя — когда ей было совсем невыносимо, хотелось заплакать или вколоть в ногу весь шприц инсулина, насколько хватит поршня, когда рука тянулась за шоколадным крендельком в пекарне недалеко от школы. Она брала лопату, грабли и шла убирать, Стас не противился, не спорил — будто чувствовал ее отчаяние.
А так Маша взяла на себя шефство за кошками — у нее были две девочки: одна пятиклассница, другая готовилась к поступлению в колледж, и втроем они вычищали клетки, оттирали прутья, вытряхивали лежанки и перестирывали их в раковине, напустив мыла и разбавив его теплой водой. Ставили уколы, накладывали повязки, обрабатывали перекисью царапины — иногда кошачью братию выпускали пообщаться, и во все стороны летела шерсть, оглушали визг и крики. Кое-кто приучился на время прогулок сидеть в клетке, кто-то рвался, мяукал жалобно, и Маша старалась изо всех сил, к каждому искала подходы.
Это казалось ей даже благородным.
Работа в приюте была изматывающей, но приятной. Остальное волонтерство отошло на второй план — память стариков была мертвой, а Маше хотелось хоть немного пригодиться живым. Они с теткой печатали флаеры, подписывали их жирным маркером и раздавали на остановках — приглашали прийти на помощь, физической силой или кормом, переводом на карточку, хоть взглянуть на крохотных котят или щенков с мощными лапами, они отличные охранники, вы не пожалеете… Иногда сил не хватало даже покормить или почистить, не то чтобы поиграть, но Маша находила какое-то дикое удовольствие в усталости, от которой гудели и подгибались ноги. Когда у тебя высокий сахар, когда ты едва волочишься от остановки и всерьез подумываешь подремать в сугробе, времени на переживания, на вину, на ощущение собственной беспомощности у Маши не оставалось, и она была благодарна за это. Она согласилась бы сейчас на что угодно, только бы не оставаться со своей головой наедине.