На повороте. Рассказы и очерки из советской жизни
Шрифт:
Крым. Много солнца. И море. Вечера полные неги и страсти. Кипарисные рощи, лучше других умеющие сказку любви рассказать... Ласка мягких губ...
Она вздрагивает... Открывает глаза. Что? Нет, все попрежнему. Заседание идет. Попрежнему — вялое, скучное.
Он приходил к ней. Смелый и нежный. О, он умел целовать. И ласки заветной изгибом ее пугал. И она смущалась. Впервые после многих мужчин, поняв силу страстного тела... А может быть годы пришли. Стала жаднее счастья тела искать. Может быть...
Звонок. Председатель
— Товарищи. Тише.
„Нет, это глупо. Надо взять себя в руки.Не время мечтать о любви. Есть великое дело — народное. И великий любовник — восставший народ... Надо взять себя в руки.
Целый год отделяет сегодняшний день от Крымских ночей.
Целый год. Работа, политика. Снова работа. Целый год вне любви. И это было легко. Но сейчас,— сейчас ведь весна, раннее лето...
Ясно, отчетливо помнится вечер в Крыму. Тихий и нежный. Сидит на скамейке. Чу, слышны шаги. Чьи? Разные... Он подходит сзади и губами ласкает открытую шею... Открытую. Как хорошо... Усы щекочут нежную кожу. Остро и жадно. Хочется страстно, чтобы губы его...“ Ах.
„Товарищ комиссар. Товарищ комиссар, слово за Вами.“
Она смущена. В чем дело. Ах да. О налогах. Отлично. Она согласна с докладчиком.Надо взыскать с буржуев крупный налог. Чем скорее,тем лучше. Вот все. Ей больше сказать нечего. „Голосуем проект“. Председатель звонит. Долго. Упорно.
За? Все. Против? Никто. Проект принят.
Заседание закрыто.
„Товарищи, стойте. Помните завтра пленум. Должны быть все члены. Иначе взыщем с виновных денежный штраф.“
Ух. Какая тоска. Пора по домам...
Вышла на площадь. Тихо. Славно. Лунная ночь.
Не слышно трамваев звонков. Шум колесный умолк... Бульвары пустеют. Только нежные пары, обнявшись бродят взад и вперед. Сидят на скамейке. Целуются долго, лаская друг друга.
И всюду стоит легкий шелест любви. Весенний. Летне-весенний. Этот шелест любовный — тревожит деревья — холодно-бесполые, мешают им спать...
„Хорошо на бульварах. Легко дышится среди этой весенней любви. Так не хочется идти куда-то к себе, в неуютно безлюдные комнаты. Хочется ласки...
„Это нелепо. Надо идти, к себе, на квартиру“.
Она поправляет пенсне. Серьезная, строгая, с портфелем. Черным. Полным бумаг. Ускоряет шаги... Скорее... Мимо этих весенних бульваров...
„Pardon. Сударыня, извините. Вас проводить. Вы так хороши. Ваши глаза...“
„Что такое? Оставьте меня...“
Но голос приятный и нежный. Кто он. Она обернулась. Немного сердясь на себя...
Это глупо, чисто по женски!
Она улыбнулась слегка, незаметно.
О. Он красивый. Стройный. К тому же бритый. Она не терпит небритых мужчин.
„Оставьте меня. Слышите.“
А сама ловит себя
Сказала. Пошла.
Он за нею.
„Не сердитесь. Позвольте сказать несколько слов“. Она молчит. Продолжает идти. Попрежнему скоро.
„Вы должны ведь понять. Летний вечер. Я одинок. Мне тоскливо. Я молод. Хочется ласки, участия. Я увидел, скорее почувствовал Вас. Вашу душу. Меня потянуло за Вами. Разве можно меня обвинить в дерзости. В грубом нахальстве. Почему нельзя просто подходить к людям, к тому, кто кажется близок?
„Сударыня“.
„Ну. Ну что?“ Она согласилась, что нужно быть иногда выше условностей...
Они стали болтать. Идя рядом по просвету бульваров. Сначала чужие друг другу, они искали в другом черт неприятных. Вскоре, перестав быть чужими — нашли общий язык слов, настроений.
Говорили о многом. О себе, о других.
„Вы кто?“
„Я — он замялся, я бывший студент.“
„А. Почти как я. А я только в прошлом году кончила курс. Вы юрист, не так ли?“
Идя по Таганке, она,точно что-то вспомнив, остановилась и серьезно-строго спросила!
„Но Вы. Вы — конечно, коммунист?
„Да, да, конечно. Поспешно ответил он. Я коммунист. Только не здешний. Я в партию вписан в городе Туле.
„Ну, это неважно. Я очень довольна.
„Почему?
„Ах, я так ненавижу всю эту интеллигентскую слякоть. Как много вреда она приносит народу.
„Скажите, ведь это не ладно, так сильно ненавидеть людей?
„А я ненавижу. И весь год этой непрерывной борьбы я живу одним только чувством главным и жутким. Я ненавижу.“
Дошли до квартиры.
Она, немного колеблясь,ему предложила.
„Может быть Вы войдете? Выпьете чаю? Зайдемте!“
„Хорошо. Спасибо. Согласен“ Он охотно, радостно согласился.
Вошли. Стали пить чай. Кончили.
Она встала. Прошлась несколько раз по узкой, заставленной мебелью, комнате.
Села на широкий мягкий диван. Он робко сел рядом. Взял ее руку. Стал ее много и долго ласкать. Губами, словами.
Она пыталась руки отнять. „Оставьте, не надо. Я не хочу.“ Он в ответ улыбался. И только крепче и страстнее ее руки ласкал. А потом попрежнему нежно стал шею, лицо и плечи ласкать. Он ласку дарил так умело, что она охотно ему покорялась.
Милая! славная! ты как родная!
Твое тело точно июнь — жжет меня. Больно и сладко.
Они провели странную ночь. Ночь странной любви. Она ему отдавалась, бессильная восстать против силы своего сладострастия. „Я хочу уйти и не могу. Твои руки точно щипцы раскаленные держат меня в своей власти.“ И это было чуждо видеть себя покоренной порывами тела. Было странно и чуть приятно. Он пробудил в ней чувство телесной любви. Чувство, где любит больше всего, прежде всего само тело.