Нежная добыча
Шрифт:
— Хорошо спалось? — спросил дон Федерико Лучу.
— Ах, просто чудесно!
— А тебе? — спросил он Чалию.
— Я никогда хорошо не сплю, — ответила та.
С веранды в комнату забежала ошалевшая курица, и девчонка-служанка погнала ее прочь. На дворе индейские ребятишки охраняли квадрат бельевых веревок, унизанных всевозможной свежатиной — полосами мяса, петлями требухи. Когда слишком низко проносился очередной стервятник, дети прыгали, кричали хором и прогоняли его в небо. Чалия нахмурилась: слишком орут. Дон Федерико улыбнулся.
— Все в вашу честь, — пояснил он. — Вчера мы зарезали
— Неужели стервятники?.. — ужаснулась Луча.
— Нет, конечно. Пастухи и слуги отнесут немного домашним. Да и сами подчистят недурно.
— Ты слишком их балуешь, — сказала Чалия. — Им это не на пользу. От этого у них все недовольство и обида. Но, как я понимаю, если им не дать, они сами стащат.
Дон Федерико отодвинул стул.
— У меня никто еще не крал. — Он встал и вышел.
Сразу после завтрака, пока день только занимался и солнце стояло невысоко, он регулярно, по два часа объезжал свое поместье. Предпочитая навещать вакеро, отвечавших за различные участки, без предупреждения, он всякий раз менял маршрут. Дон Федерико объяснял это Луче, отвязывая лошадь от забора из колючки, что высился вокруг всего дома.
— Не потому, что я ожидаю найти что-то не в порядке. Но это самый верный способ всегда и всюду заставать порядок.
Как и Чалия, Луча сомневалась, что индейцы способны хоть что-то делать правильно.
— Очень разумный подход, — одобрила она. — Я уверена, ты чересчур потакаешь этим ребятам. А им нужна крепкая рука — и никакой жалости.
Над высокими деревьями за домом, бесконечно воспроизводя свой эллиптический маршрут в небесах, пронзительно кричали красно-синие ара. Луча подняла к ним глаза и увидела на верхнем крыльце Чалию — та заправляла рубашку хаки в бриджи.
— Рико, подожди! Я с тобой! — крикнула сестра и бросилась в свою комнату.
Луча повернулась к брату.
— Ты ведь не возьмешь ее? Как она может! Когда мама…
Дон Федерико оборвал ее, не дав сказать то, отчего ему стало бы больно.
— Свежий воздух и движение вам обеим не повредят. Поехали все вместе!
Луча даже примолкла, оторопело глядя ему в лицо. Наконец произнесла:
— Я не могу, — и зашагала прочь к открытым воротам. Несколько пастухов не спеша двинулись на лошадях от загона к дому. Чалия появилась на нижнем крыльце и заспешила к воротам, где стояла, глядя на нее, сестра.
— Значит, едешь кататься верхом, — сказала Луча. Голос ее звучал бесстрастно.
— Да. Поедешь? Видимо, нет. Мы скоро вернемся — или нет, Рико?
Дон Федерико, пропустив ее вопрос мимо ушей, сказал Луче:
— Тебе тоже не помешало бы съездить.
Когда она не ответила, а вышла из ворот и захлопнула их, он велел одному пастуху слезть с лошади и подсадить на нее Чалию. Та по-мужски уселась и сверху широко улыбнулась юноше.
— Теперь ты с нами не поедешь! У тебя нет лошади! — крикнула она, с силой натянув поводья, чтобы лошадь стояла совсем смирно.
— Так, сеньора. Я поеду с сеньорами.
Говорил он архаично и уважительно — так принято у простых индейцев. Их вкрадчивая вежливость всегда раздражала Чалию — она считала, и довольно ошибочно, что за нею таится насмешка. «Ну точно попугаи, которые
13
Луис де Гонгора-и-Арготе (1561–1627) — испанский поэт,
Паренек побежал к загону и тут же прискакал обратно верхом на лошади, более крупной и норовистой. Это развеселило других погонщиков, и они, посмеиваясь, тронулись в путь. Дон Федерико и Чалия ехали рядом, парнишка — за ними следом, то насвистывая, то негромко успокаивая свою чересчур нервную лошадку.
Так они с милю ехали по открытому месту между лесом и домом. Затем по ногам всадников зашаркала высокая трава — лошади спустились к реке, пересохшей, лишь узкий ручеек бежал посередине. Они двинулись вниз по течению, и чем дальше ехали, тем выше становилась растительность по берегам. Чалия перед выездом заново накрасила ногти, и настроение у нее поднялось. Они с доном Федерико говорили об управлении ранчо. Особенно ее интересовали расходы и ожидаемая прибыль — притом, что никакого представления о ценах у нее не было. В поездку Чалия надела огромное сомбреро из мягкой соломы, и поля его спускались ей на плечи. Каждые пять минут она оборачивалась и, помахав пастуху, по-прежнему державшемуся позади, кричала:
— Мучачо [14] ! Ты у нас еще не потерялся?
Впереди показался большой остров, разделявший реку на два рукава, верхняя его часть казалась сплошной стеной из ветвей и лиан. У подножия гигантских деревьев, среди серых каменных глыб, расположились десятка два коров, отсюда совсем крошечных — они лежали, сгорбившись, в грязи или бродили, выискивая, где гуще тень. Дон Федерико неожиданно пустил коня в галоп и принялся что-то громко обсуждать с пастухами. Почти в тот же миг Чалия натянула поводья и остановила свою лошадь. Паренек быстро с ней поравнялся. Едва он приблизился, она окликнула его:
14
Зд.: парнишка(исп.).
— Жарко, а?
Всадники снова тронулись. Парнишка кружил вокруг нее.
— Так, сеньора. Но это потому, что мы на солнце. Там, — он показал на остров, — много тени. Они уже почти там.
Чалия ничего не ответила, сняла с головы сомбреро и принялась обмахиваться полями. Двигая рукой взад и вперед, она поглядывала на свои ярко-красные ногти.
— Какой гадкий цвет, — пробормотала она.
— Что, сеньора?
— Ничего. — Она помолчала. — Ах, какая жара!