Никон
Шрифт:
Государь и патриарх сотворили троекратное целование и сказали друг другу ласковые тихие слова. А потом государь поклонился своему светочу взятыми в полон из покоренных городов драгоценными саккосами, и было их ровно сто. И с холмов, на которых стояла чернь Вязьмы, казалось, что к патриарху прилетело сто золотых птиц.
— За спасение драгоценных моих царевен-сестер, благоверной царицы Марии Ильиничны, царевича Алексея Алексеевича и царевен жалую тебя, святейшего патриарха Московского и всея Руси, Великой, Малой и Белой,
Алексей Михайлович сказал торжественные эти слова, напрягая голос, чтоб слышали многие. Но на улице, среди толпы, голос слаб. Однако ближние люди ту речь слышали, ответ же патриарха прошел мимо ушей — государева-то речь иных словно бы и оглушила. А Никон сказал:
— Для великого государя мал я душою и слаб умом. Мне бы, дай Бог, со своей ношей управиться.
После службы в соборе был пир, и только поздно вечером Алексей Михайлович принял из рук Марии Ильиничны сокровище свое и надежду — драгоценного царевича Алексея Алексеевича.
Мальчику не понравились мужские руки. Он надувал розовыми губками пузырь, выгибался, кряхтел. Алексей Михайлович растерялся.
— Мария Ильинична, чегой-то он?
— А чего?
— Кряхтит.
— Кряхтит, — засмеялась царица и позвала мамку: — Перепеленай-ка нашего кряхтуна!
— К прибыли, великий государь! — тоже смеясь, говорила мамка, унося царевича в другую комнату.
— Как я соскучился по тебе! — Краснея, как мальчик, государь взял Марию Ильиничну за руку.
Мария Ильинична затрепетала, но тотчас отобрала руку.
— Пятница сегодня! — жалобно сказала, просительно.
— Пятница! — ахнул государь, ужасно опечалившись. — Постный день, Господи!
— Уж как-нибудь потерпим, — сказала царица.
— Да уж потерпим, — согласился, но тотчас и разобиделся на весь белый свет. — Чертовы чеботы! Кто шил, тот пусть и носит!
Прибежал Ртищев, помог царю снять сапоги. Тот остался бос, стоя посреди комнаты, всем в укор.
Кинулись искать иную обувь, принесли, усадили, обули. И тут как раз явилась мамка с Алексеем Алексеевичем. Пеленки были душисты, царевич довольно улыбался отцу, и царь тоже просиял.
— Ах ты, милый! Ах ты, государюшко мой! Чай, забыл своего отца родного. Ничего! Теперь мы вместе за дело возьмемся. Вместе сподручней.
Покачивая сына и никак не наглядясь на ясное глазастенькое смышленое личико, говорил то, что передумалось долгими одинокими ночами, и то, что теперь скакнуло на ум:
— Я тебе, сынок, иную Россию преподнесу. Знаешь, как отца твоего за глаза дразнят? Тишайший. А я хоть и тихо, но многих, многих других дальше буду. То прозвище нам на руку. Королю вон как всыпали, вон сколько городов нам поклонилось, а всё — Тишайший!
И засмеялся.
И сын засмеялся. Да так явственно.
У
Золоторенко и еще три казака ждали выхода Никона, стоя на коленях. Не меньше часа ждали.
Никон вышел к ним в простой монашеской рясе, с железными веригами на плечах, но с патриаршим, в драгоценных каменьях, посохом. Лицо строгое, глаза внимательные, благосклонные.
— Простите, что не сразу вышел. Стоял на молитве, обещанной Богу.
— Благослови, святейший! — Казаки пали ниц.
— Негоже запорожцам в ногах лежать, — укорил их Никон. — Ни перед каким саном негоже. Я знаю — вы на войне аки львы. Будьте и пред очами начальствующих оными львами, ибо подвиги ваши во славу православной церкви уравнивают вас с самыми знатными людьми царства.
Никон подождал, пока казаки поднимутся, и каждого допустил к руке. Ожидая челобитья, построжал лицом.
— Велика любовь к тебе, святейший, в Войске Запорожском, — сказал Василий Золоторенко. — Украина радуется, что ты ей во всяком деле заступник и светоч… Дело у нас к тебе, прости, невеликое, но и не исполнить его мы не смеем, ибо тогда падет на нас гнев всего войска и его мудрого гетмана Хмельницкого. Прими же скромный дар от простого сердца простых казаков.
Стоявшие за спиною нежинского полковника казаки пошли в угол комнаты и из рогожного куля достали что-то очень тяжелое, златосветящее. Несли вдвоем. Это была книга «Псалтырь» в окладе из золотых пластин с очень большими сапфирами и аметистами.
Казаки бережно положили книгу на стол и, поклонясь патриарху, ушли за спину Золоторенко. Тут выступил вперед третий казак с простой суконной шапчонкой в руках.
— Вот тебе, святейший патриарх и великий государь, на забаву. Не погнушайся, все это наказаковано с чистой душой, за каждый камешек казачьей кровью плачено.
Положил шапку рядом с книгой, и та шапка была полнехонька дорогих камешков.
Тут сам Золоторенко сделал еще один шаг вперед и поднес деревянный узкий футляр.
— От нас, Золоторенок, святейший патриарх. Пусть каждое твое слово светит православному миру, как рождественская звезда.
Открыл футляр и достал из него перо, унизанное алмазами.
У Никона от столь богатых даров дыхание перехватило.
«Ай да казаки! Ай да рубаки неотесанные!»
Сказал проникновенно:
— Я таких даров не заслужил, но церковь наша, всячески нами украшаемая, ваш дар принимает для великих нужд своих.
Кликнул келейника, стал угощать казаков заморским сладким вином и каждому пожаловал шубу: Василию и Ивану Золоторенкам собольи, троим казакам волчью, лисью, беличью.