Обручение на чертовом мосту
Шрифт:
– Не имею чести знать вас, сударь, – проговорил Игнатий, покончив наконец со своим туалетом и принимая позу со скрещенными на груди руками и высокомерно откинутой головой.
– Да и я вас, сударь, – отозвался неожиданно миролюбивым тоном Адольф Иваныч, не поднявшись, впрочем, с плетеного кресла, в котором сидел все это время, словно хозяин, принимающий докучливого гостя, от которого не в силах отвязаться. – Однако природная сообразительность помогает мне понять, что передо мной – Игнатий.
– Сын графа Лаврентьева и его единственный наследник! – громким, срывающимся голосом провозгласил Игнатий. – И ваш новый
Адольф Иваныч поцокал языком, потом слегка раздвинул свои тяжелые губы в сочувственной улыбке.
– О, это ест прискорбная ошибка! – изрек он, причем в речи его на мгновение проступил и тотчас погас холодный немецкий акцент. – Мой господин – Николай Павлович Берсенев, единственный и полноправный наследник всего, без остатка, имущества покойного графа Лаврентьева. Он поручил мне, как своему управляющему, ведение всех дел в имении и дал на то законную доверенность.
– Что? – недоверчиво переспросил Игнатий. – Наследник – Берсенев? Колька, кузен, что ли? Но по какому праву?!
– По праву ближайшего родственника, – терпеливо, не без благодушия пояснил Адольф Иваныч. – Как известно, его сиятельство граф Лаврентьев не оставил после себя ни завещания, ни законных детей, поэтому господин Берсенев, его племянник…
– Да вы никак ослепли? – со смешком перебил Игнатий. – Что значит – не оставил детей? А я, по-вашему, кто?
– Да вы никак оглохли? – с той же интонацией произнес Адольф Иваныч. – Я ведь русским языком выразился: не оставил детей законных, рожденных в браке! Вы же, сударь, насколько мне известно, не сын, а бастард. По-русски говоря, выблядок!
Ирена глубоко вздохнула, но захлебнулась, замерла, в ужасе глядя на Игнатия. Сейчас, не снеся гнусного оскорбления, он накинется на этого омерзительного немца и…
Однако Игнатий ни на кого не накинулся. Он только по-дамски всплеснул руками и как-то воровато оглянулся на Ирену, словно проверяя, слышала она слова Адольфа Иваныча или нет.
Очевидно, выражение ее лица сказало все, что Игнатий хотел знать, потому что он вдруг напыжился, расправил плечи и сердито обернулся к управляющему.
– Ах ты, немецкая колбаса! – выкрикнул он возмущенным, однако неубедительным дискантом. – Да как ты смеешь так со мной разговаривать, racaille! [7]
– Сам ты сволочь, – спокойно ответил немец. – Сволочь и выблядок!
Вот это спокойное повторение и добило Ирену.
«Правда! – подумала она, чувствуя, как холодеют пальцы. – Это правда, о Господи! Так, значит, Игнатий – незаконный сын! Вот почему он был так уверен, что мои родители не согласятся… но почему он мне ничего не сказал?!»
7
Сволочь (франц.).
Если бы некий вышний глас спросил ее в эту минуту, чего она больше всего для себя в жизни желает, она взмолилась бы об одном: чтобы те самые мужики с топорами и вилами появились две минуты назад, еще до того, как были сказаны ужасные слова. Ирена готова была умереть, только не узнать о том, что Игнатий, в которого она так пылко влюбилась, которому так доверчиво предалась, оказался внебрачным сыном, а главное – хладнокровно, расчетливо
Она закрыла лицо руками. Незаконнорожденный! И она, Ирена Сокольская, графиня, потомственная дворянка, – жена незаконнорожденного!
Эта новость была так ужасна, что Ирена не могла долго оставаться лицом к лицу с ней. «Но, может быть, Игнатий и сам не знал? – подумала она. – Может быть, его мать умерла, поэтому старый граф и не успел на ней жениться? А Игнатий догадывался, что что-то не так, однако толком ничего не знал?»
Ирена всей душой, всем существом своим уцепилась за эту мысль, отчаянно заставляя себя поверить в нее, найти хоть малейшее оправдание Игнатию. Ведь она его жена, теперь никуда не денешься. И она полюбила его не потому, что он чей-то там сын, а за эту красоту, за его благородство, за… Она не могла вспомнить, за что. Ладно, вспомнит потом. Сейчас важнее другое. «Никто не должен узнать», – подумала Ирена, и ей стало легче дышать. Им с Игнатием следует немедленно уехать, прямо сейчас, на ночь глядя, и вернуться в Нижний, а затем и в Петербург. Надо повиниться в бегстве отцу с матерью, сказать, что Лаврентьев умер, что наследство… ну и так далее, кроме самого главного, самого позорного! Она богата, у нее великолепное приданое, им с Игнатием более чем хватит – если, конечно, родители не разгневаются до такой степени, что лишат ее приданого, обрекут на нищету… Но тут же Ирена спохватилась, что это мелодраматическое, точно из книжки списанное, событие едва ли произойдет, хотя нищета уже чуть ли не за спиной стоит, похохатывает: ведь Игнатий остался без гроша, все истратив на дорогу! На что же добираться до Петербурга?!
Слезы прихлынули к глазам, но Ирена тряхнула головой, не дав себе расплакаться. Ничего. Это ничего. В самом крайнем случае они продадут кое-что из вещей. Или… они еще что-нибудь придумают. Но это потом, а сейчас самое главное – уехать, избавить Игнатия от этого унижения, дать ему понять, что она, жена его, с ним, не даст его в обиду!
Ирена вздохнула, набираясь храбрости, и решительно – один Бог знал, чего стоила ей эта решительность! – сказала, обращаясь, безусловно, к управляющему, однако глядя слегка поверх его головы, чтобы не больно-то о себе возомнил:
– Сударь, не имею чести знать вашего имени, не будете ли вы столь любезны дать нам лошадь и экипаж? Поскольку я вижу, что мы здесь не ко двору, полагаю, нам лучше уехать отсюда!
Фраза, может быть, получилась довольно неуклюжая, и поначалу Ирене не удавалось справиться с голосом: он срывался то на девчоночий испуганный писк, то на робкий шепоток, однако посылка достигла адресата: Адольф Иваныч уставился на Ирену и воскликнул:
– А это еще кто?
Глава VII
ПОЧЕСТИ ЖЕНИХУ И НЕВЕСТЕ
Выражение его лица было при этом самое изумленное; он даже вылупил свои маленькие белесые глазки и отвесил толстенную нижнюю губу. Можно было подумать, что управляющий до сего мгновения и не подозревал о существовании Ирены, и не замечал ее, хотя она не раз ловила на себе его короткие, оценивающие, холодноватые взгляды.
Он решил унизить ее так же, как унизил Игнатия! Но не выйдет. Не выйдет!
Она вздернула нос и призвала на помощь всю ту каплю шляхетского гонора, которая была растворена в ее буйной русской кровушке: