Орлы над трупом
Шрифт:
И все-таки, пока затворялась за Михал Михалычем дверь спальни, Вадим, бывало, выхватывал ее силуэт, или руку с бокалом вина, или еще какой-нибудь знак той отгороженной от него жизни, которой зачем-то обзавелся хозяин. Ему иногда хотелось, чтобы Михал Михалыч задержался после вечерней сигареты, поговорил с ним обстоятельно: за долгие годы, проведенные бок о бок, Вадим столько раз имел что сказать… Но все разговоры доставались женщине, дожидавшейся в спальне. Дверь закрывалась, и лишь только до него долетали первые отзвуки голосов, он решительно разворачивался и уходил.
«Каравелла» ехала вдоль золотистых, не растерявших еще нарядную мертвую листву тополей. Издалека он видел
Показался чуть завалившийся на бок, съехавший на обочину трактор. На асфальте стояла канистра. Из-за трактора выскочил человек и отчаянно замахал руками. Вадим проехал мимо, удивившись про себя, с какой стати водитель трактора решил, что его «Каравелла» ездит на соляре.
Вадим понимал, в какое бешенство придет кладбищенский молодняк, но устроил все так, чтобы уехать с Михал Михалычем вдвоем, без этих ненужных и чужих людей. Куда ехать, все знают. Кто захочет – доберется. Сначала он не думал ни о чем таком. Но потом, когда привез домой доктора, чтобы тот засвидетельствовал то, что должен был засвидетельствовать, когда понял, что Андрей так и не выйдет из внезапной прострации, после того, наконец, как понаехали и порасселись по комнатам, куря где попало и перешептываясь, – Вадим решил: хватит. Он должен хотя бы напоследок сделать так, как хочет. Не без труда уговорив, он отослал их всех по домам, чтобы-де отоспались, привели себя в порядок, переоделись в черное. Дома никому остаться не позволил, сказав, что босс недаром ведь при жизни никого из них ни разу на ночь у себя не оставил, потому как не любил посторонних. Пока в этих стенах находился Михал Михалыч, Вадим мог распоряжаться. Они помогли устроить гроб с телом: накидали покрышек и привязали гроб веревками. Он назначил встречу на семь утра возле универсама «Пчелка», сославшись на то, что Михал Михалыч не любил столпотворенья машин возле своего дома.
– Не забудь Караваеву позвонить, – крикнул кто-то из них уже с улицы, напоминая про начальника ГИБДД.
Он ответил – да, конечно, – зная уже, что никуда звонить не будет.
Когда все разъехались, Вадик по привычке погасил везде свет, проверил, закрыты ли краны, и выпустил собак. Собаки легли на крыльце и вздыхали – не по-человечески, но очень горько. В доме было так тихо, что каждую прогулку по воспаленно-гулким комнатам приходилось как-то перед самим собой оправдывать. Прилег в его крошечной спальне без окон, способной, как говорили, выдержать прямое попадание из гранатомета. Чуть свесившись с края кровати и вытянув руку, можно было дотронуться до стены. Помещение угнетало. Он почувствовал себя неким предметом – ценным, но в данный момент ненужным – прибранным в темный футлярчик. «Когда человек умирает, – подумал Вадим, – его кладут в футляр и прячут подальше, чтоб не мешался». Он представил, как Михал Михалыч лежит сейчас в салоне микроавтобуса, плотно задраенный, в кромешном мраке. Скрестил руки на груди, закрыл глаза и затаил дыхание. Вот лежит он там один-одинешенек – кто посторонний догадается, что еще вчера он был такой величиной… что даже мэр не гнушался ему руку пожать… Ничего такого ни в этой стылой руке, ни в его лице, никаких отпечатков не осталось. Обычная рука, такая же, как у Вадима, лицо ничем не выдающееся. Кстати, руки у них и вправду очень похожи. Большие крестьянские руки.
Вадим так увлекся перевоплощением, что потом жадно глотал воздух, все не мог надышаться. Промаялся несколько часов, ожидая каких-то особенных мыслей, чувств. Но только мучился от духоты и густой, бетоном втекающей в уши тишины. Встал, оделся и, даже не глянув на часы, уехал.
Дорога успокаивала его. Каждый кусок дороги,
В конце концов, он исполняет его волю. Запирая в сейф только что заверенное нотариусом завещание, хозяин сказал: «О так от. Уйду скромно, без помпы. Вернусь на родину». Не хотел он никого на свои похороны, не хотел жужжащей толпы.
Они, кажется, все-таки послали в Литвиновку оркестр.
– Оркестр ничего, хороший, – бросил Вадим через плечо. – Из Дворца офицеров. Музыку вашу любимую знают: «На сопках Манчжурии». А то можно и отослать их к чертовой бабушке.
Михал Михалыч в зеркале мелькал, ускользал от взгляда.
– Вот вы и при жизни так, Михал Михалыч, – вздохнул Вадим. – Столько лет я с вами, единственная родня, можно сказать. А вы все вот так же улетучивались, не желали с простым человеком сблизиться.
Он помолчал, глядя в изогнувшуюся длинной дугой трассу. Трасса была пустой. Две-три грузовых, несколько легковушек впереди; по встречной – и того меньше. Вадим обогнал смешной «москвич» фантастического русалочьего цвета, который немного его отвлек, но через какое-то время он снова взглянул в зеркало. Попробовал по-другому его отрегулировать, но лучше не стало.
– И кто у вас был в итоге? Пустоголовые ребятки… кто еще? чинуши всякие плутоватые, которым и тянуть хотелось, и боязно было. Чужая жена? Ну разве что. А побеседовать с человеком, который всю жизнь, считай, рядом, – ну никак.
Начав говорить, Вадим почувствовал облегчение.
В этот момент с идущего впереди КамАЗа прямо под колеса «Каравеллы» слетела коробка. Кувыркнулась и ухнула, по асфальту разлетелись тарелки, прыснули осколки, стукнули по бамперу. Он спокойно объехал притормозивший грузовик, переглянувшись с водителем, виновато втянувшим голову.
Вадим улыбнулся, представив, что ответил бы ему Михал Михалыч, выскажи он ему это живому: «Ты чего, Вадим, свихнулся?».
– Да, Михал Михалыч, нельзя так с людьми. Нельзя, – он даже взмахнул рукой, будто тот мог видеть его жесты. – А я вам знаете что скажу… Я вам скажу…
Он заметно распалился, его глаза загорелись задором.
– Да, я у вас крал, Михал Михалыч, – он выразительно глянул в зеркало, этой паузой как бы показывая, что нисколько не боится сознаться. – Только удивительного тут ничего нету. Крал.
Вадим вспомнил, как это случилось в первый раз, когда он вытащил сторублевку из-под пепельницы. Хозяин имел удивительную привычку рассовывать купюры повсюду: под пепельницы, в вазочки, в ящики стола, за аквариум с рыбками и под забрала рыцарей, – обнаружить их можно было где угодно. Стащив в первый раз, Вадим полночи не мог уснуть, терзал себя: это ведь совсем на меня не похоже! На цыпочках поднялся к кабинету, положил сложенную втрое купюру на порог, постоял, посмотрел, натурально ли выглядит. Ему почему-то казалось, что хозяин, проснувшись, первым делом заглянет под злосчастную пепельницу. Зайти в кабинет Вадим боялся: паркет кое-где поскрипывал, дверь спальни хозяин не запирал, а сон у него был чуткий. Купюра, лежавшая на пороге, выглядела как украденная и после подброшенная, от нее разило угрызеньями совести и бессонной ночью. Вадим подобрал ее и унес. Прошло время, очередная купюра, выуженная откуда-то из вазы или из-под шкатулки, перекочевала к нему в карман, и Вадим понял, что больше не будет угрызений. «Да и с какой стати, – сказал он себе. – Не я, так Валька-уборщица утянет. Спросит, – решил он, – я ему все до рубля верну: получи, Михал Михалыч, в целости и сохранности». Но Михал Михалыч не спросил.