От первых проталин до первой грозы
Шрифт:
Расставив всех парами, Лизиха вошла в круг и немного приподняла юбку, из-под которой выглянули полосатые шерстяные чулки и стоптанные ночные туфли.
— Глядите на мои ноги! — приказала она. — Вальс танцуют в три такта. Раз — кавалер делает левой ногой шаг назад, два — приставляет другую ногу, три — плавный поворот на полкруга… Ну, девиц учить нечего, наверное, и так все умеют. Умеете?
Все девочки кивнули головами.
— Прекрасно. Начали!
Лизиха подошла к стоявшему в углу пианино и стала медленно наигрывать вальс «Лесная
— Раз, два, три… раз, два, три…
Мы сдвинулись с места и вразнобой, не в такт поползли вдоль стены.
От волнения и страха я уже не слышал ни музыки, ни счёта бабки Лизихи, а просто мелкими шажками семенил, вертясь вокруг самого себя. Соня делала что-то совсем другое и изо всех сил тянула меня куда-то вперёд. Я не поддавался. От напряжения Соня совсем запыхалась, раскраснелась, и у неё даже капельки пота выступили на лбу.
Я чувствовал, что с непривычки голова у меня начинает кружиться. «Сейчас наскочу на дверь и упаду! — в ужасе подумал я. — Господи, помоги, чтобы не упасть!»
Но в этот критический для меня момент вдруг раздался плачущий голос Клавочки:
— Борька, да что ж ты делаешь?! Лизиха оборвала музыку:
— Что такое? Что он делает?
— Все ноги мне истоптал! — сквозь слезы пробормотала Клава.
— Борис, ты что безобразничаешь?! — сурово прикрикнула бабка Лизиха.
— Я не безобразничаю, — тоже чуть не плача, отозвался Борис. — Я не умею танцевать. Лучше уж высеките, только отпустите.
— Высечь я тебя и так высеку! — сурово заявила Лизиха. — А танцевать ты у меня всё равно будешь.
— Ой, господи! — заплакала Клава. — Дайте хоть немножко ногам отдохнуть.
— Успокойся, — ответила бабка Лизиха, — больше тебя с ним танцевать не заставлю. Потанцуй теперь с Серёжей, а с Борькой я сама буду.
Она встала из-за пианино:
— Ольга, умеешь вальс играть?
— Я только один — «Две собачки»-умею.
— Ну, собачки так собачки. Только играй помедленнее. Борис, ко мне! приказала она.
— Не могу я, — засопел Борис, — у меня живот заболел.
— Это от пирогов, а не от танцев, — пояснила Лизиха. — Потанцуешь, всё внутри утрясётся и пройдёт. Иди, иди сюда, становись вот так… Теперь обними меня за талию.
— За какую? — забормотал Борис.
— Дурак! — Лизиха схватила Борькину руку и обвила ею вокруг своего необъятного туловища. — Вот это и есть у женщин талия. А теперь начали! Ольга, играй: раз, два, три… раз, два, три…
Мы снова задвигались. Но теперь двигаться было уже не так страшно никто ни за чем не следил, всё внимание было обращено на первую танцующую пару.
Я смотрел на Лизиху и Бориса и вспоминал, как к нам в Чернь один раз приехал балаган. Там, среди прочих номеров, был тоже танец. Под шарманку танцевали медведица с поросёнком. Теперь Лизиха с Борисом очень походили на ту самую танцующую пару. Оба были толстые, оба красные от напряжения. У Бориса на лице написан ужас, а у Лизихи
— Раз, два, три… Раз, два, три… Борька, шевели ногами, а то выпорю!
— Я же шевелю.
— Не в такт шевелишь.
— Я не знаю, что вам от меня нужно. Отпустите бога ради!
— А вот сейчас узнаешь…
Лизиха правой рукой привычно взялась за Борькино ухо:
— Я тебя в такт буду подёргивать, сразу поймёшь. Ну, сначала: раз, два, три… раз, два, три…
Необыкновенный танец продолжался. Проползая мимо дверей, я ненароком взглянул в них и сразу остановился. В дверях, широко раскрыв от изумления рот, стояла мама.
— Мамочка! — бросился я к ней, оставив в одиночестве свою даму.
Все обернулись в нашу сторону.
— А, Надежда Николавна к нам пришла! — отпуская Борькино ухо, воскликнула Лизиха и поспешила к маме. — А мы, видите, к праздникам готовимся, вальс разучиваем, — пояснила она маме, которая никак не могла оправиться от изумления.
Мама обняла бабку Лизиху:
— Дорогая моя, ну, вы просто необыкновенная! Как вас на всё хватает — и уроки, и танцы!..
— Хватает. Пока, бог милостив, на всё хватает. Только они вот не ценят меня, даже сердятся за то, что я их уму-разуму обучаю. Вот Борюшка никак танцевать не хочет. Я уж его шутя за ушко водила.
— Да, да, шутя! — проворчал со своего места Борис, трогая красное и распухшее, как лопух, левое ухо.
— Ты что там, Боренька, говоришь? — ласково и в то же время значительно переспросила бабка Лизиха.
— Я ничего не говорю! — сурово буркнул он.
— Не говоришь, ну, значит, мне так показалось. — И Лизиха продолжала рассказывать маме о том, что у детей надо воспитывать не только ум, но и чувства, нужно развивать ловкость и грацию.
Мама со вниманием слушала и кивала в знак одобрения.
Приход мамы нас всех очень выручил, так как танцев в этот день больше не было и мы, быстро поставив на место столы и стулья, разошлись по домам.
Придя домой, мама с восторгом начала рассказывать Михалычу, какая Елизавета Александровна удивительная женщина, что она нас не только наукам обучает, но даже сама лично учит танцевать.
— Сама?! Танцевать?! — изумился Михалыч, — И сама тоже танцует?
— Ну да, конечно.
Михалыч расхохотался:
— Дорого бы я дал — посмотреть на это зрелище! Мама, не выдержав, тоже улыбнулась:
— И ты знаешь, с кем она танцевала в паре?
— С кем? Со своим дедом, что ли?
— Нет, что ты, что ты! Он ведь церковный староста. Какие же с ним танцы. С внуком, с Борисом. Михалыч снова расхохотался:
— Это с тем, кого вожжами порола?
— Вот именно. Да еще как танцевала! Он её за талию держит, а она его за ухо.
— Ой, умру, ой, умру!.. — хохотал Михалыч, так что слезы выступили из глаз. — А линейка-то в такт по заду не подшлёпывала?
— Нет, линейки я не заметила, — тоже смеясь, отвечала мама.