Отмщение
Шрифт:
И вот, когда наконец противник подошёл достаточно близко, обогнув с флангов обессилевших диверсантов, Рустам понял, что конец наступил. И успокоился. Когда на постепенно светлеющем неба вдруг расцвели яркие огненные бутоны, слишком горячие и живые для звезд, Гуревич уже не таясь остановился. Тяжело дыша, майор опустился на землю, рядом с обреченной невозмутимостью пристроились товарищи. Такое невероятное поведение совершенно сбило с толку преследователей - погоня захлебнулась, ведь и сами гончие в недоумении, нерешимости замерли на месте. А одуматься уже не успели. Времени хватило лишь чтобы проследить за печальным взглядом
Короткая жизнь рукотворных звезд меж тем неумолимо подошла к концу. С отстраненной холодностью, легкостью Гуревич наблюдал, как рушатся с неба огненные стерли. Разрывая воздух, с плачем вонзались ракеты в землю, переламываясь и исторгая из недр белоснежное пламя, расцветающее на свободе за считанные мгновения бесчисленными оттенками: от багрового до янтарно-алого. Оставляя глубокие борозды, шрамы на теле планеты, звезды продолжали рушиться, затопляя беспощадным огнем мир вокруг - огнем, что не признавал и не знал жалости ни к своим, ни к чужим. Жадные ладони пламени подступали ближе, пока наконец жар не ударил Гуревича в лицо, не отшвырнул прочь словно жалкого котенка. Сознание милосердно померкло и майор искренне принял сердцем конец. С облегчением...
Но теперь оказалось, что ничего не кончено. Во всяком случае, если только в загробной жизни не продолжают болеть раны... И какой-то странный шум на грани притупившегося восприятия: с одной стороны раздражающий, резкий, но с другой - убаюкивающий размеренной ритмичностью.
Забытье между тем отступало, пусть и с неохотой, но возвращая законные права сознанию. Постепенно помимо воспоминаний и боли Рустам ощутил, что вновь может контролировать тело. Хотя это, конечно, лишь сказано громко. На деле даже просто пошевелить ладонью или ступней оказалось непросто: каждое усилие сторицей пришлось оплачивать болью. Кроме того, никак не удается отрыть глаза...
От этого внезапного открытие пробрало морозом до костей. Если к потенциально потере конечности Гуревич отнесся с отстраненностью, то слепота пугала на много порядков сильней. Майор не только испытывал свойственный большинству суеверный трепет от возможности одним махом лишиться половины восприятия мира. В силу специфики профессии, Рустам на личном опыте знал, НАСКОЛЬКО тяжела потеря.
Нервное возбуждение придало сил и на время притупило болевые ощущения: майор сумел-таки непослушной ладонью ощупать лицо. Как и предполагал - повязка. Причем не только на глазах, а наподобие сплошной маски. Но это всё ещё ничего не значило... Понимая, что на ощупь ответ найти не удастся, Рустам волевым усилием заставил себя успокоиться. Хотя далось спокойствие нелегко.
Когда дыхание выровнялось, улеглось ожесточенное биение сердца, майор вновь ощутил достаточную трезвость ума. И с неожиданным облегчением заметил, что даже сквозь бинты может различить слабое свечение. Вероятно, Рустам по неосторожности сдвинул повязку, но сейчас именно этой небрежности как никогда радовался.
Настроение мгновенно поднялось. Или, скорее, вернулось к нейтральному положению - ведь последние несколько мучительных минут и вовсе граничило с откровенным отчаянием. Теперь можно жить! Даже мерный стук перестал казаться раздражительным. "Кстати!..." - окрыленный, Гуревич сосредоточенно прислушался. Что бы там ни было - всё лучше разобраться, чем мучиться неведением. Или хотя бы попытаться...
Но каким образом очутился в вагоне, Рустам решительно не понимал. Как впрочем и многое иное: начиная от направления движения и заканчивая самым главным - почему остался жив. Поразмыслив, майор пришел к выводу, что терять нечего. И решительно выкрикнул:
– Эй, есть здесь кто?!
Увы, и задора, и сил оказалось довольно лишь на первую "Э". Дальше голос дрогнул, словно подрубленное дерево, срываясь в тихий и хриплый клекот. От долгого молчания в горле пересохло, да и жажда сделала черное дело. В итоге, едва сумев-таки выговорить до конца фразу, Рустам зашелся в жестоком приступе кашля. Который лишь закономерно отозвался спазмом в каждой поврежденной мышце.
Когда приступ закончился, Гуревич с трудом перевел дыхание. На какое-то время он успел даже подумать, что так и задохнется - ведь ни сил, ни возможности, чтобы просто вдохнуть, не оставалось. Но обошлось... Однако до второй попытки дело так и не дошло. Рустам только сосредоточился - вдруг рядом послышались шаги: и кто бы то ни был, отчаянно скрипящий пол выдал приближение с головой.
"Один, два, три, четыре..." - за неимением лучшего Гуревич меланхолично отсчитывал шаги. Внутренне майор успел подготовиться ко всему, и худшему тоже. В теперешнем положении и вправду не до выбора, потому нервничать ни к чему. На всякий случай Рустам лишь постарался более-менее сгруппироваться, приготовить тело к работе в интенсивном режиме. Не беда, что надолго сил не хватит - вслепую больше пары секунд противник все равно не даст - а, чтобы хотя бы одном свернуть шею, большего не потребуется. Придя к подобному выводу, майор остался вполне доволен. Душевное равновесие достигнуто.
Однако реальность в очередной раз сумела преподнести неожиданный сюрприз. Спокойствие и невозмутимость слетели мигом, стоило лишь неизвестному произнести пару слов. И сразу же превратиться в старого доброго знакомого.
– Как ты, командир?
– низкий, зычный голос ни с кем не перепутать.
– Иван Александрович... Ты?!
– прохрипел Гуревич через силу.
– Как? Что... кх!... произошло... Кто из наших спасся?
– Погоди, командир, - с усмешкой прервал Добровольский. Даже с закрытыми глазами Рустам как наяву представил привычную усмешку на лице товарища.
– Не гони лошадей. Тебе сейчас не до разговоров...
– Но...
– Рустам попытался было возразить. Однако попытку тут же безжалостно прервали.
– Лежи и молчи, Ринатович. Все, что нужно, - сам расскажу. Считай, приказ.
– Я все-таки старше...
– Гуревич не удержался от кривой усмешки.
– Ну, я хоть и прапорщик, - невозмутимо парировал Добровольский.
– Только ты теперь и вовсе ниже. Твоя сейчас должность - пациент. Так что не спорь. Если хочешь, после отыграешься.
– Ну да...
– единственное, что смог ответить Рустам.