Отрешенные люди
Шрифт:
– Слышь, браток, найди Петьку Камчатку, скажи ему, что здесь я. Он тебя отблагодарит от души. Слышь, Петьку Камчатку...
– но дверь закрылась, он так и не понял, выполнит ли солдат его просьбу.
Но уже на другое утро он услышал чуть картавый голос своего друга:
– Прислали меня от христианских людей, богобоязненных, чтоб на помин души деда нашего, Прокопия Семеновича, передали всем, кто в узилище сидит, гостинцев. Пущай помянут деда добрым словом...
– Какие там гостинцы?
– нарочно строгим голосом спросил солдат.
– Да
– Давай сюда, - ответил солдат.
– У нас нынче один лишь злодей сидит взаперти, ему хватит и калача, а булки сам съем.
– Угощайся, служивый, угощайся, - поддакнул ему Камчатка, а потом быстро затараторил, - трека калач ела, страмык, сверлюк страктирила...
– Чего сказал?
– не понял солдат.
– Присказка такая про калачи, - засмеялся Камчатка, но Иван уже понял, что тот сообщил ему на воровском языке о ключах, которые засунул в калач.
Заскрипела дверь, и солдат через порог просунул внутрь каморки большой, пышный, увесистый калач, проговорил:
– Возьми вот, тебе принесли. Не все люди воры на свете, есть и честные пока.
– Благодарствую, служивый, - Иван радостно схватил калач и, едва дождавшись, когда солдат прикроет дверь, разломил его, торопливо начал щипать мякиш, пока не нашел металлический ключ и чуть не закричал от радости. Тут же вставил его в замок, который висел на металлическом ошейнике, с помощью чего он и был пристегнут к чурбаку, повернул... Замок щелкнул и дужка отскочила. Камчатка знал свое дело. Теперь он мог без труда снять с шеи проклятый ошейник, который накрепко приковывал его к деревянному обрубку.
– До ветру хочу, - крикнул он караульному, - до ветру...
9.
До сих пор, как только Ивану вспоминалась Макарьевская ярмарка и его пребывание в кутузке под стражей, когда он был на волосок, на самую малость от гибели, но ушел из-под самого носа у солдата через окно нужника, легко открыв принесенным ключом замок на цепи, становилось ему не по себе. А что же было потом? Все давние побеги, кражи, укрывательства настолько переплелись, перепутались в голове, что порой, оказавшись в незнакомом доме, чуть осмотревшись, он вдруг признавал что-то давнее, забытое, и хозяева начинали казаться похожими на тех, кого-то обворовал, обманул, и он, придумав очередную небылицу, спешил убраться подальше, пока его не опознали, не накинулись, не заголосили.
... В тот раз, бежав из-под караула, Иван быстро разыскал снующих по базару дружков и шепнул им, чтоб шли к реке, садились на паром. А сам быстро забрал вещи и деньги, припрятанные в укромном месте. Поддельная бумага на плотницкую артель осталась у полковника Редькина, а их, наверное, давно искали, и любой драгун или караульный мог опознать и схватить, а уж тогда ... Как и условились, встретились через час на пароме, переправились на другой берег реки и, поминутно оглядываясь в ожидании погони, заспешили в ближайшее село - Лысково, в котором уже приходилось бывать вездесущему Гришке Хомяку.
– Есть там у меня одна деваха знакомая, - подмигивал
– Без бумаги нам никак нельзя, - вздыхал Степка Кружилин, - заметут полицаи, как пить дать, заметут.
– Не каркай, - оборвал его Иван, - со мной не пропадешь, придумаем чего. Не впервой.
– Оно понятно, что не впервой, да не дай Бог случай второй, а то хуже прежнего выйдет, - пробовал бузить Степан, но Каин так глянул на него, что тот чуть язык не проглотил и надолго замолчал.
– А мне бы где милую подружку сыскать по душе, по сердцу, да погостевать у нее недельку, отдохнуть малость, потешиться, - вздохнул Леха Жаров.
– Тогда бы мне и полицаи не страшны были, зажил бы как турецкий султан, денежек хватит погулять, да еще и останется.
– Найдешь себе еще подружку, - усмехнулся необычайно мрачный Петр Камчатка. Его явно что-то беспокоило, но он отмалчивался и лишь изредка недружелюбно взглядывал на Каина, и молчком вышагивал дальше, тяжело сопя под нос.
– Чего надутый такой?
– выждав удобный момент, когда их не могли услышать остальные, спросил его Иван.
– А чему радоваться?
– зло огрызнулся тот.
– Связались с дурнями, которые ни украсть, ни покараулить не могут. Какой с них толк, скажи? Были бы с тобой вдвоем, нам бы тех денег, армянских, надолго хватило, чуть не на всю жизнь.
– А ране отчего молчал? Почему в Москве не сказывал?
– Иван, правда, и в Москве заметил трудно объяснимое дурное настроение своего товарища, но думал: пройдет, переменится. А теперь вон оно как оборачивалось.
– Кто бы меня послухал? Они тебе уши маслом замазали, наобещали сорок коробов, шагу без нас ступить не могут.
– Нехорошо друзей в беде бросать, - попробовал Иван урезонить Петра, сам давеча толковал, мол, в беде воры один другого не оставят никогда.
– но тот смачно сплюнул в дорожную пыль, ответил:
– Сроду друзьями они мне не были! Так... поскребыши, прибились к нам, как банный лист к голой заднице, и бросить негоже, и тащить за собой мочи нет.
– Так чего предлагаешь? Сказывай, - осторожно спросил Иван, вышагивая рядом с Камчаткой, с трудом поспевая за ним.
– Разбежаться надо, пока не поздно. Сам по себе пущай каждый и добирается до Москвы. Не желаю им поводырем быть, надоело.
– Перечить не буду, - помолчав, согласился Иван.
– Может, так оно и лучше будет. Поглядим, как обернется все.
В деревне Гришка Хомяк без труда нашел деваху, у которой останавливался года два назад. Жила она с двумя младшими братьями при отце, который постоянно бывал в разъездах, нанимаясь к купцам возницей, чем промышляли едва ли не все мужики из их деревни. Деваху звали Нинкой, и была она в доме за хозяйку, поскольку мать схоронили давненько и все бабье хозяйство легло на нинкины плечи. Судя по всему, с Гришкой у них была любовь, и теперь она была несказанно рада его появлению, легко шныряла по большой просторной избе, и улыбка не сходила с ее широкого румяного лица.