Отверзи ми двери
Шрифт:
– Нет, нет, Танюш, мне хорошо. Мне тоже очень хорошо с тобой. А без тебя плохо.
Они замолчали и он невольно прислушался к смеху за стеной. "Какой ужас!.." - вспомнил он ту свою здешнюю ночь и сказал, чтоб она не слушала.
– Всегда что-то случается: как быть должно, так и теперь будет. Может, прямо завтра. Или еще через день. Я верю, что все у тебя будет хорошо.
– А мне, знаете, как сейчас хорошо? Я, верно, даже и думать не смела, что вы будете здесь рядом, ночью. Я давно про вас думаю. Конечно, не так... как сейчас. Но все равно - вы рядом.
Лев Ильич не знал, что ответить.
– А знаете, Лев Ильич, - шепотом, от которого ему уже становилось не по себе, продолжала Таня.
– Завтра я проснусь, а вы тут! Так и не бывает! Хоть одно утро да такое...
Он услышал, что она завозилась у себя на тахте, встала, прошлепала босиком и тут он вздрогнул, почувствовав ногами теплоту скользнувшего под рубашкой тела: она подставила стул ему под ноги и укрыла его, подоткнув одеяло.
– Спасибо...
Он слушал, боясь шевельнуться, как она опять прошлепала по комнате, потихоньку улеглась у себя. Лев Ильич глядел в потолок широко раскрытыми глазами. За стеной снова засмеялись.
"Может, лучше уйти?" - мелькнуло у него.
– А вы молитесь на ночь?
– спросила она.
– Да нет, Танюш, не умею, - с облегчением ответил Лев Ильич и перевел дух. У него и ночи-то ни одной не было спокойной с тех пор, как крестился. Вот и здесь, нечего сказать, ночь подходящая для молитвы.
– И я тоже не умею. Но я своей молитвой молюсь. Хотите, я вам скажу? Правда, может, нельзя свою молитву говорить, но ведь мы вчера вместе стояли в церкви. И потом я вас как родного люблю.
– Конечно скажи, Танюша, - повернулся к ней в темноте Лев Ильич.
– Господи...
– зашептала Таня, так близко она была, что он руку протянул и пальцы ее влажные встретил.
– Господи, спасибо Тебе за все, что сегодня было со мной. И за все, чего не было, раз Ты не захотел - все равно спасибо. Спокойной ночи, Солнышко, Родной мой, если есть у Тебя минутка времени, поспи спокойно, отдохни,
Господи, дай Тебе, Бог, радости...
– Хорошо как, Таня. И тебе спасибо. Если можно, я ее запомню и тоже буду так молиться...
– Ну что вы... А если нравится, конечно, можно. И потом, дело не в словах, а так мы все говорим одно и то же.
Он откинулся к стене и закрыл глаза: он только сейчас почувствовал, как смертельно устал за сегодняшний день, как он хочет спать и ничего больше не слышать и не видеть.
"Спасибо Тебе, Солнышко, - сказал он внутри себя, - спи и Ты, Господи, если выдастся хоть минутка времени, дай Тебе, Боже, радости..."
Он уже совсем засыпал, как вдруг в каком-то странном палящем розовом свете увидел толпу обтрепанных, усталых людей, гонящих стадо по пустынной дороге. Впереди в клубах пыли шел старик с развевающейся седой бородой, с тяжелым посохом, а за ним, чуть приотстав, тот давешний еврей со слуховым аппаратом, шофер в черном свитере, две сестры - Яшины дочери, Семен, ЖЭК, дядя Яша с тихой улыбкой под руку с тетей Раей, а этот сегодняшний лысый урод с золотыми зубами держал за руку Лиду в разорванной рубашке, с распущенными светлыми волосами, ступающую
4
Он проснулся от того, что кто-то легко, заботливо поправил на нем одеяло, двинул стулом под ногами. Он приоткрыл глаза. Свет пробившийся сквозь плотные шторы неверно освещал комнату, Таню в белой до пят рубашке...
– Ой! Я вас все-таки разбудила... Спите, спите, вам еще рано. А мне уже идти скоро...
– Спасибо, Танюша. Мне тоже надо вставать.
– Полежите еще. Я чайник поставлю.
Она подошла к нему, наклонилась, он почувствовал сонное тепло, блеснула цепочка в открытом вороте. Она поцеловала его в голову, а он поймал ее за руку и, притянув к себе еще ближе, прижался щекой к вздрогнувшей под рубашкой груди.
– Спасибо, Танюша, мне очень хорошо было у тебя.
– А если б вы знали, как мне-то хорошо, Господи! Как вчера примечталось: открыла глаза - а вы тут... Раскрылись... Надо бы, конечно, вас ко мне уложить...
– Видишь, как спал, куда уж лучше...
– он боялся шевельнуться.
Она разогнулась, собрала вещи и вышла, тихонько прикрыв дверь.
Лев Ильич закрыл глаза. Больше он не может так жить, - подумал он.
– Что это за путешествие по чужим домам и кроватям. Ему вдруг показалось, что его просто носит, как щепку, прибивая то к одному, то к другому берегу, а он и успокоился, доволен, что не нужно ничего решать - все само происходит. У всех свои дела, обязательства, заботы о ком-то или о чем-то, а он про кого, про что? Ну был праздник, кончился, вымыли посуду, что разбили - разбито... "А может еще потянуть, вот ведь, и бутылки можно сдать на опохмелку?.."
Он улыбнулся про себя, так это ему понравилось - нашел дело! Отбросил одеяло, оделся, сложил постель и раздвинул шторы.
За окном опять был серенький денек, подмерзло, верно, с утра, окно уходило во двор-колодец - ничего ему не говорил тот колодец - не напьешься.
Он обернулся на комнату. Широкая тахта прикрыта одеялом, в белом с кружевами пододеяльнике, большие белые подушки, над тахтой прикноплена репродукция. Он подошел поближе: "Троица" Рублева в журнальную страницу. В углу у окна телевизор под цветной салфеткой, гардероб, полочка с десятком книг над школьным столиком, на нем раскрытая машинка с большой кареткой, стопка чистой бумаги, вчерашняя икона тускло блеснула серебром - это уж из другой жизни. А что он знал-то про ее жизнь? как выяснилось, немного.
За спиной открылась дверь.
– Доброе утро, милок!
Лида уже одетая, но непричесанная, улыбнулась ему запухшими губами.
– Ну как, не обидел сестричку?
– она сощурила глаза, глянула на тахту, на постель, сложенную на диванчике, и посмотрела прямо в глаза Льву Ильичу. Глаза у нее, как всегда, были отчаянные, но где-то в глубине подметил Лев Ильич усталость, что ли, печаль ему моргнула из них на мгновенье.
– Ты знаешь, Лида, ей трудно сейчас будет, а у нее нет никого кроме тебя.