Панджшер навсегда (сборник)
Шрифт:
– Понял я, понял. Где он? – Шустов махнул куда-то в темноту.
– Командир, не ходи туда, – вполголоса бросил Черкасов, – я был там, видел. Полное дерьмо.
– Он мой солдат, значит, мне надо его видеть.
Наверное, это Булатов зацепил растяжку, во всяком случае по своим наклонностям, по нежеланию подчиняться, по отсутствию чувства локтя он вполне мог сделать то, что не разрешено, пойти туда, где не работали саперы, в чужие брошенные дома. Теперь все это не имело значения. Его обрубленные ноги, истерзанное осколками тело медленно истекали кровью, из вспоротого живота вывалились внутренности, и он, так и не потеряв сознания, пытался грязными руками затолкать их обратно.
– Где доктор?! – Этот
Доктора не будет. Два шприца промедола, введенные санитарным инструктором, – единственная и последняя помощь от медицины, не дающей угаснуть страдающему сознанию. Доктора не будет, потому что все, что было жизнью, оказалось преждевременно потрачено, а все, что от нее осталось, находилось теперь в теплых руках Бога. Но Булатов не хотел умирать.
– Что ты пришел?! – вдруг злобно заорал он, увидев Ремизова. – Что ты на меня смотришь? Зачем ты взял меня на эту операцию? Чтоб я сдох?
Ремизов стоял, как во время казни, остолбенев, собрав волю в кулак, внимая всем своим духом словам неубитого человека. Наступило время и его казни.
– Ты ответишь, сука, ты ответишь. Уйди же. М-м-м…
Но Ремизов не мог приказать себе уйти. Его ноги не гнулись и не двигались. Он должен был выпить эту ненависть до дна. Всю.
– Ну сделайте же что-нибудь! Я не могу! – Этот звериный, раздирающий душу рев сотрясал глинобитный дом. Если бы ему, начинающему наркоману, не кололи промедол, он бы уже умер, но этот чужеродный химический состав, снимающий болевой шок, заставлял жить. Кто-то, кто вершит последний суд, не хотел ему быстрой смерти. Булатов приподнялся на локтях, попытался встать на свои обрубленные ноги, выгнулся, из его груди, из раскрытых глаз, из разверзнутого рта рвался наружу, клокотал, буйствовал необузданный дух. Потом в одно мгновение он ослаб, обмяк и медленно, боком осел на глинобитный пол уже мертвым.
Утро началось с обработки всех близлежащих скатов ущелья артиллерией и БМП, в тех же секторах, что и прежде. С учетом предыдущего опыта Ремизов ограничил расход боеприпасов по двадцать снарядов на каждое орудие. «Наблюдение – вот наше главное оружие, – неустанно повторял он наводчикам и командирам. – С нашей оптикой мы всесильны». Все правильно говорил командир роты, если не считать, что для наблюдения нужна прямая видимость. А поскольку отвесные стены ущелья создавали мертвую зону, не поражаемую артиллерийскими снарядами, командир полка двинул к самому устью ущелья самоходную артиллерийскую установку «Гвоздику» для ведения огня прямой наводкой с другой стороны переправы. Она прошла полку и почти достигла уреза воды, когда ее настигла первая реактивная граната. Стреляли из глубины ущелья, издалека, и вело огонь безоткатное орудие. У «Гвоздики» башня в два раза выше, чем у БМП, и оттого самоходка уязвима в открытом бою, и именно поэтому ее накрыли сразу, а потом добили еще четырьмя гранатами, не дав произвести ни одного выстрела.
– Ремизов, слушай приказ. – Усачев задрал голову вверх, чтобы попытаться охватить взглядом нависающую над Киджолем гору. – Маршрут выберешь сам, через час ты с ротой должен быть на вершине, займешь удобную позицию. Ты должен сверху просматривать ущелье, корректировать огонь артиллерии и прикрывать сверху брод.
– За час я не смогу подняться, это невозможно.
– Все возможно. Вещевые мешки и куртки оставите внизу, а к сумеркам спуститесь вниз. Все. Приступай к выполнению задачи.
Рота начала подъем со стороны кишлака. Без тропы, которой здесь не могло и быть, потому
Над головой Ремизова о камни звонко щелкнули несколько пуль, потом левее и ниже, а снизу донеслись резкие хлопки очередей и одиночных выстрелов. Потом пули стали чаще и плотнее биться вокруг о камни. Он оглянулся по сторонам, пытаясь понять, откуда по ним ведут огонь, рота находилась вне зоны наблюдения «духов», а со стороны их неприкрытых спин находились свои. Свои и стреляли.
– Мурныгин, – орал он связисту, – на связь с «Альбатросом»! Прекратить огонь, передай, прекратить огонь! Это свои бьют. Это долбаная четвертая рота.
Солдат, прижавшись к уступу скалы, забившись в небольшую расщелину и прикрывая левой рукой лицо, как будто она спасала от свистящих пуль, рваным текстом, проглатывая слова и паузы, выкрикивал одну и ту же фразу:
– Прекратить огонь! По своим бьете! Прекратить огонь!
Шестую роту слышали, принимали, но огонь все продолжался, он налетал порывами, как ливневый дождь, а тот или те, кто принимал радиосигнал, не могли остановить стрельбу, она давно стала стихийной и неуправляемой. Одновременно отключилась логика, разум, представления о своих и чужих, стрелков охватил азарт, а их случайных жертв – паника. Различить форму своих солдат на такой дальности без оптического прицела, задирая при этом голову и ствол к синему небу, никто бы не смог, поэтому не было и точности стрельбы, только этим и объяснялось, что до сих пор ни одна из пуль не нашла своей цели. К этому времени подъем перестал быть отвесным.
– Уходим! Бегом! Кто как может! – Ремизов не знал, какие еще команды есть в запасе у него самого и в боевом уставе, но там ничего не сказано, что делать, когда тебя бьют свои.
Где же командир полка, где же комбат? Выбравшись, наконец, наверх, за гребень, интуитивно понимая, что все в роте целы, он никак не мог надышаться и до конца осознать свое командирское счастье. Остывали сухие от напряжения легкие, дрожали колени, по вискам стекал едкий соленый пот, к нему медленно возвращался рассудок, отвоевывая у страха клетку за клеткой опустошенный мозг. Первыми остыли и начали замерзать пальцы рук, растопившие рыхлый снег, сохранявшийся и в полдень с теневой стороны камней. Ремизов приподнял голову: снег лежал везде, а на нем, распластанные, без движения, вымотанные от гонок по вертикали, лежали его солдаты. Поднявшись на эти четыреста метров, рота из теплой осени внезапно перенеслась в календарную зиму.
Киджольское ущелье просматривалось хорошо, оно оказалось просторным и только перед самым Панджшером образовывало узкую горловину, из которой вытекала река, оставалась невидимой только та его часть, которая более всего интересовала Ремизова. Душманы засели внизу, прямо под ротой, но со ската, который она занимала, их позиции казались недоступными ни для наблюдения, ни для ведения огня. Гора этим скатом нависала над долиной, прикрывала входы в разветвленные пещеры. Не просматривалась и самоходная установка, запиравшая переправу, и танк, который двинулся к ней для эвакуации. Голосом Усачева заговорила радиостанция: