Придурок
Шрифт:
Она была совсем не такая, как там, у забора. Она не была яростная, даже грубая — она мила была, была ласкова, и она любила его, и это удивительно было. Это было непонятно: отчего?
С ней тогда хорошо было, но там, именно там он и вспомнил ту тишину и тот покой, которыми был наполнен, когда рядом была Лиза. И в голову пришло слово «дом». Он вдруг подумал тогда, что у него никогда больше не будет ощущения такого полного покоя, и он так и подумал тогда: «Я покинул свой дом, найду ли я ещё когда такой? Чтоб он был моим».
— Я «маменькин сыночек», —
— Я это знаю, — сказала ему Рая.
— Я не в том смысле «маменьки сыночек», что за юбку мамину держусь. Понимаешь?
— Да, мой хороший.
— Я в жизни ничего не решаю, потому что ничего не хочу решать. Нет. Я ничего не хочу решать, потому что мне ничего не нужно в жизни решать, понимаешь? — сказал он.
— Все делают свои серьёзные дела, а я так до сих пор и не знаю, зачем я. Ты это понимаешь? — сказал он.
— Да. Мне хорошо с тобой.
— Мне двадцать один год, а я до сих пор не знаю, зачем я. И мне интересно то, что сидит во мне, что во мне происходит. Ты понимаешь?
— Ты мой любимый. Я ехала к тебе, и моё сердце рвалось. Я думала, что еду изменять своему мужу. А сейчас моё сердце спокойно, потому что это не измена. Потому что я люблю тебя. И его люблю, и Юльку свою. Ну что же сделаешь, раз это так. Да, мой хороший?
— Да.
— Мне не будет стыдно смотреть в его глаза. Я думала, что буду мучиться и ломать руки, и как Анна Сергеевна, ломать голову вопросом: «Что же делать, что же делать?» Если бы я, как она, не любила бы своего мужа, то, может быть, хотела бы перемен, и действительно мучилась бы, но я люблю его. И я люблю тебя. И мне не надо ничего менять. Я не «дама с собачкой». Мы другие, да?
— Да. Знаешь, я и книги-то читаю, чтобы думать о своём. Может, о себе чтобы думать. Понимаешь?
— Ты мой любимый. Мой любимый мальчик.
Она совершенно не такая была, как тогда, когда летом… Нет, она совершенно другая была, и глаза её совершенно другие были, и уже не преследовали его те два пистолетных зрачка, а светились её глаза изнутри, изнутри шел свет глаз её, и она всё заглядывала в его глаза, словно могла что увидеть, что понять в черноте зрачков глаз его.
Потом он вышел из «Советской» и поехал на «пятерке» до Водопроводной, где на углу с Серова был Лизин домишко. Почему? Зачем поехал он сюда? Что гнало его сюда? Отчего вообще влетело в его голову слово «дом» и слово «Лиза»? Всё забыто, забыто, и всё прошло.
Он сел в потемневший низкий сугроб напротив и сидел так долго, неподвижно глядя в чёрную пустоту глаз мёртвого дома.
Боже…
С Раей они не расставались больше. Они не расставались года три, а, может, больше. Она приезжала, вроде к родителям, а потом они шли в «Советскую» и снимали там в складчину номерок. Она приезжала на день, или на два, или на три дня приезжала, и эти дни они были вместе.
Как же оказалось, что это был совсем другой человек, чем летом, или это нелепость вела их тогда… Этот ужас, который придумала она… или это Аля придумала… этот ужас она придумала?
Рая была совсем ребёнком. Рая любила играть, она шутить любила, и, когда они были вместе, она то зверьком каким притворялась, кошечкой-лапочкой такой притворялась — кошечкой-лапочкой, у которой коготки спрятаны, но вы уж будьте спокойны — они, коготки эти, есть! Есть!
То она придумывала ещё чего: она резвилась, и когда она изображала зверька, то и правда, в линиях тела её, в движениях её обозначалась какая-то скрытая (словно закручена пружина в ней была), обозначалась скрытая энергия. Обозначалась скрытая, вкрадчивая энергия. Такая, что неожиданно взорвётся и ошарашит… вырвется… да, взорвётся, может быть.
А иной раз это была дама, это была такая дама!.. Такая… — фу-ты, ну-ты!.. Такая штучка, я вам скажу, та-ка-я! Такая, что: ах, да и только!.. Она была будто бы аристократка, будто бы неприступна, будто бы высокомерная, но в то же время и жеманная вроде… Да, да — такая вот штучка, в зелёных глазах которой плавится лукавое солнце… плавится и искрится… зеленоглазое плавится солнце.
Он, кажется, до сих пор помнит линии её тела. И попочка, как две продолговатые… — как две продолговатые, но и так замечательно округлые, так замечательно выпуклые дольки.
Рая потом и в Питер к нему приезжала. А Аля?
Это был шестьдесят девятый год, когда решил он поступать в институт. Решил, что пора. И было ему тогда уже двадцать три… В то лето и появилась в домике на Палантая вся их семья. Приехала Рая с мужем и дочкой, и Аля наконец-то на каникулы приехала домой. Она очень изменилась и ещё больше стала походить на Раю, но не было в ней Раиной тонкости, плавности в ней Раиной не было. Но, что сразу отметил Проворов, бёдра у неё были широкие, наверно, такие, о каких она мечтала когда-то. Не то, что у Раи. Рая-то тоненькая, тростиночка Рая-то…
Но это ерунда. Было другое. И это другое было в Рае. Она… она… У неё лицо словно свело, оно непривычно жестким стало — жестоким лицо её стало. Может, дело было в муже? Но при чём тут муж, раз человек совсем другой. По-другому ведёт себя, по-другому реагирует, смотрит по-другому. Она словно раздраженной постоянно была.
И Проворов подумал тогда, что, может, просто так принято у них в семье, заведено с самого начала их жизни: она владела мужем, а он был рабом её. Потому что его не возмущали её постоянные окрики. Было ясно, кто в доме хозяин.
А Аля вроде бы и обрадовалась их встрече. Но вот вопрос, и вопрос этот был в глазах её: что же?.. Что же с ним делать, о чём говорить?.. Вообще: зачем он нужен тут?.. Недоумение в глазах её, а он смеяться готов: ну, решай, ну, скажи, дорогая моя, скажи!..
— Как ты тут без меня?
— Я же писал тебе.
— Ах, ну да. Писал. Но там работа, работа и работа. Но что-то ещё было? Ты же жил. Мне интересно, — врала она, не понимая, зачем, и недоумевая. — У тебя девочка, может… Чем ты живёшь?