Признания шпиона
Шрифт:
Двери лифта открылись. На улице похолодало, и я был рад, что водитель дожидался нас, не выключая мотора. В машине было тепло. Юрий распорядился по-русски. «волга» тронулась под хруст снега под шинами, маневрируя по прилегающей к дому огромной площадке для парковки автомашин. Машины стояли на ней без видимого порядка. Не рядами, бампер к бамперу, а как попало, как если бы их хозяева ехали-ехали и вдруг встали. Одни машины покрывала корка льда, другие стояли, забрызганные грязью. На некоторых, видно, давно не ездили вообще. Вся площадка была подобна лабиринту, по которому мы теперь петляли.
Ехали молча. Я думал об Олдриче Эймсе, об одной из последних встреч с ним. Тогда я посетовал вслух насчёт других авторов, торопившихся с выпуском
«А что, русская сторона дела действительно так необходима?» — помнится, поинтересовался я. Он даже расстроился: «Очень нужна! Некоторые вещи так и остались в тени. Есть ещё секреты, о которых мало кто знает». Я туг же спросил, что именно он имеет в виду, но Эймс уточнять не стал.
После того вечера в тюрьме осталось какое-то тревожное чувство. Эймс драматизировал ситуацию, как только мог.
«Вещи, оставшиеся в тени… Есть секреты, о которых мало кто знает…» Его голос звучал в моих ушах. Тогда я был готов объяснить это склонностью Эймса к театральщине, но, сидя рядом с Юрием на заднем сиденье «волги», которая в эти мгновения выезжала на главную магистраль Москвы, и глядя на появившиеся в отдалении величественные контуры Кремля, я подумал, что Олдрич Эймс не преувеличивал. Совсем нет.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СЕМЕНА
Вы нас учите гнусности, — я ее исполню.
Уж поверьте, что я превзойду учителей.
Почему он изменил?
Измена?
Он повторяет это слово вслух, словно в шоке. «И слово-то звучит зловеще, не так ли?» — спрашивает он. Ему больше нравится, когда говорят «шпионаж». Это благозвучнее, даже экзотично и гораздо современнее. Он усмехается. Игра в слова — не было ли это одной из хитростей, которые он осваивал на Ферме — знаменитой разведшколе ЦРУ, что в нескольких часах езды на юг от Вашингтона? Его работа специалиста-оперативника в ЦРУ как раз в том и состояла, чтобы невероятное звучало обыденным, чтобы убедить «объект» в том, что ничего нет зловещего в передаче самых охраняемых секретов его страны иностранной сверхдержаве. Подобные "песни" звучат, естественно, лучше, если вербовщик искренне верит в то, что проповедует, и сам он выглядит искренним, распространяясь о «торжестве демократии» и «деле мира во всём мире». Когда-то верил и Эймс. Но потом? О нет! много было всего, слишком много. И он стал иначе смотреть на противоборство разведок. «Чаще всего это глупая игра, — поясняет он. — взрослые люди надевают игрушечные маски, пытаются подсмотреть друг у друга карты, мухлюют, как школьники при игре в детский покер.
Глава 1
Для чего это делается? Чьим интересам это служит?» Он делает паузу, собираясь с мыслями.
«Кого считать большим глупцом? — спрашивает он с азартом. — Человека, верящего в свою собственную ложь и ночи напролёт пытающегося понять очевидные противоречия в его жизни? Или того, кто знает, осознает, что имеет дело с фальшью, но использует ею в собственных интересах? Он засмеялся, но тут же закашлялся. Бесконечные сигареты, а он их курит одну за другой,
Измена. Почему Рик Эймс изменил своей стране?
Его занимает этот вопрос. Он подходит к нему как бы с позиции третьего лица, как будто ему самому интересно найти на него ответ. Толкнул ли Эймса на измену случай, а может быть ею семена всегда находились в его крови, дремали в каких-то ущербных ДНК, ожидая своего часа? Такая постановка вопроса его забавляет. А не была ли его измена изначально предопределена? И какие из поступков человека он сам полностью контролирует, спрашивает он, а какие из них предопределены до его появления на свет? Есть ли вина родителей в его поступке? Или это, может быть, последствие пережитой в детстве травмы, давно забытой?
Измена.
Он закрывает глаза. «Полагаю, что вам хотелось бы узнать о моем прошлом. Это то, с чего каждый начинает, не так ли? Автор должен найти объяснение преступного поведения своего героя, какой-то скрытый в нем дефект, дающий понять, как он превратился в чудовище. Публика этого ждёт, нет — публика этого требует, не так ли? — говорит он. — Требуется социальная аутопсия. Кто-то должен изречь: «вот почему Рик Эймс сделал то, что он сделал!» Его недостатки должны быть сильно увеличены, выставлены на всеобщее обозрение, категорически осуждены. А то читатель может задуматься: "А я не мог бы сделать то, что сделал он?».
Измена.
Снова кашель. Через пространство лег он мысленно возвращается в детство. С чего начать? Ему хочется курить, но последняя сигарета была выкурена час назад. Он кашляет снова, потом начинает.
У Долли был только один здоровый глаз. Рику было четыре года, когда он подошёл к лошади со стороны слепого глаза. Накануне он видел, как отец запрягал Долли, и теперь хотел сделать это сам. Испугавшись, Долли лягнула, ее копыто угодило Рику в грудь. Он отлетел на несколько футов и упал на землю без сознания. Его нашёл отец. Мать подумала, что он умер, но через несколько минут Рик пришёл в себя. Доктор позже нашёл, что инцидент большого вреда не нанёс, хотя, по его словам, если бы удар пришёлся чуточку повыше, мальчик погиб бы. Таково самое раннее воспоминание Рика.
В годы второй мировой войны семья Эймсов арендовала ферму на окраине Ривер Фоллз (штат Висконсин). Тогда этот город, примерно в 26 милях от городов-близнецов — Миннеаполис и Сент-Пол (штат Миннесота), начитывал четыре тысячи жителей. Родители Рика Карлтон и Рашель выкармливали цыплят, сажали овощи для себя и на продажу. Заработанные таким образом деньги служили дополнением к тем 37 долларам 50 центам в неделю, которые Карлтон получал, преподавая историю в учительском колледже в Ривер Фоллз. Сразу же по окончании войны Картон бросил ферму и перебрался в дом на Ист-Каскеш-авеню, 423. Место находилось всего в нескольких кварталах от колледжа и от роскошного дома на Сквирел Ноб-стрит, в котором жили родители Карлтона Джес Хейзен Эймс и его жена Луиза. Джес нисколько не удивился, когда его сын бросил фермерство. Он расценил это как очередную дурацкую выходку Карлтона.
Всем было известно, что Джесу трудно угодить. К концу войны истекал 28-й год, как Джес занимал пост президента учительского колледжа. Придёт время, и городские летописцы высоко оценят его роль в превращении ничем не примечательной школы в процветающий, всей стране известный институт с четырёхлетним обучением. В Ривер Фоллз это было самое заметное учреждение. Еще до того, как в 1917 году стать президентом колледжа, Джес прославился в качестве соавтора, вместе с братом Мерлом, серии популярных учебников по американской истории. Джес был, вероятно, самым авторитетным гражданином своего города и отлично играл эту роль. Своих распоряжений он никогда не делал дважды, исполнения требовал безукоризненного. Так он управлял колледжем, так же, по всеобщему мнению, вёл себя и в собственном доме.