Просо судьбы
Шрифт:
— Светлый, я съем твою печень и сердце! — прорычал урук с ятаганом, его безобразное татуированное лицо со страшным рубцованным шрамом перекосилось то ли в улыбке, то ли в предвкушении.
С такой рожей проще пойти утопиться, — решил гном, показав зубы в ответ: говорите, говорите — время-то идёт. Да и передохнуть не мешало. Главное он увидел: обоеручник со стрелой в голове. И пусть Мириул пока не боеспособен — пытается перевязаться, зато жив. А на бортиках террасы закрепилось несколько крючьев кошек, по которым с той стороны наверняка уже поднимаются «тёмные». Но ту сторону прикрывает Листочек, хоть и мешают ему двое стрелков с соседней крыши.
— Я совсем не против, — наконец-то соизволил отреагировать почти любезно Ностромо. — Печень-то у меня трахнутая молью и пивом, а сердце для такой образины, как ты, жёсткое, как лошадиная задница — надеюсь, обломаешь последние зубы и помрёшь от голода, — гном пригнулся, пропуская над головой копьё
Меченый взвыл и бросился в атаку — такой же нетерпеливый, как его товарищ, словно кольщик дров, нанося с огромной скоростью удары. Гном чуть отступил, не выпуская из виду подкрадывающегося копьеносца, ищущего возможность нанести подлый удар. Но ятаган — не топор, а секира — не полено, готовое развалиться, и произошло то, что и ожидал гном: с жалобным стоном хрустнуло лезвие почти у гарды, и урук стал практически безоружным. На поясе-то у него были разные смертоносные висюльки вплоть до небольшого, но опасного при верном использовании метательного топорика, и большого кинжала в ножнах почти в локоть длинной, но возможности воспользоваться этим гном врагу уже не дал. Резкое сближение, первый удар урук успел блокировать слегка смягчившим эффект наручем, отход влево, пропуская над самым ухом жало копья, безжалостный, с хорошей инерцией горизонтальный замах — и секира впивается в бок копьеносца, разрывая ткань, слабую защиту и плоть. Широкий шаг назад, по широкой дуге, почти вслепую верная сталь находит череп ошеломлённого болью и так и не успевшего отпрянуть меченого, разваливая его, словно спелый арбуз. Три коротких быстрых шага ко входу — в горло «тёмного» подранка добивающий удар навершием секиры, мощный удар ногой в грудь, отправляющий уже мёртвого, фонтанирующего кровью урука в тёмный зев хода, сбивающий лезущих оттуда торопыг. Всё — несколько ударов сердца отдышаться у него есть.
Ностромо, согнувшись, опёрся о древко секиры, оглянулся, и спокойствие мгновенно покинуло его. Свистнувшая в паре локтей стрела пусть и не заставила дёрнуться, но точно уж не обрадовала — с соседней крыши под прикрытием двух лучников к ним в гости спешило как минимум трое «тёмных» — чуть в отдалении, оскальзываясь на черепице, маячил ещё один. Перевёл взгляд. Мириул, присев за бортиком террасы, сжимал двумя руками рукоять меча, замер в ожидании следующего взбирающегося по верёвке противника — судя по обагрённому лезвию и ещё шевелящемуся телу, оборону он держал успешно. Но вот Листочек с другой стороны едва отбивался от двух уруков, при этом движения его не могли похвастать грациозностью и стремительностью — Ностромо очень хорошо знал, как владеет мечом его товарищ — уж Ройчи и постоянная практика беспокойной наёмнической жизни отшлифовали его мастерство. Сейчас высокорождённый как-то уж неловко отмахивался от неторопливо — словно играючись — обступающих его «тёмных». Всё ясно — хотят взять живым. Тем более, над кромкой ограждения крыши появилась голова ещё одного урука. Ностромо, вычленив взглядом пустой тул, бесполезно болтающийся за худой спиной эльфа, сделал несколько глубоких вздохов — нужно спасать товарища, и, дико заревев — желая отвлечь, нежели надеясь напугать отнюдь не пугливых уруков, пригнувшись, бросился на выручку.
Ближний к гному «тёмный» хладнокровно полуразвернулся к нему — чтобы продолжать контролировать действия эльфа и встретить нового противника, взял наизготовку ятаган. Но уже опустить на голову сумасшедшего подгорного «светлого» не успел — Ностромо, как пущенное ядро, ещё прибавил скорости и влетел в «тёмного». Сцепившись, они задели, заставив крутануться на месте и эльфа и едва не сбили второго урука, вовремя отпрянувшего, но споткнувшегося о мёртвое тело и грохнувшегося навзничь, они бы тоже упали, но влетели в ограду террасы, и гном с ужасом увидел далеко внизу мостовую и несколько глядящих уруков, и ещё крепче вцепился в нагрудник «тёмного», пытающегося оторвать его от себя и сбросить вниз. Справа, чуть ли не в ухо донёсся хриплый вопль поднимающегося по верёвке врага, а в следующий удар сердца краем налитого кровью, слезящегося глаза ощутив движение, дёрнулся корпусом, ещё больше свисая на внешнюю сторону, и одобрительно булькнул горлом, услышав болезненный вскрик душащего его и, ощутил на лице брызнувшую каменную крошку от удара ятаганом по бортику. Зацепивший соплеменника урук выругался и продолжил раскачиваться на верёвке — борющиеся гном и урук не давали возможности взобраться. А подраненный, словно пущенная кровь простимулировала его, с удвоенной силой стал душить «светлого», отгибая упрямую голову назад.
Ностромо сквозь гул в ушах, словно слышал, как трещат сухожилия, суставы, позвонки, по зажмуренным от неимоверных усилий, залитым потом и кровью глазам, казалось, скользило что-то ласковое, тёплое, абсолютно противоположное грубой и жестокой действительности. Нечто сродни касанию матери, бесконечно
Он выплюнул скопившуюся во рту кровь на «тёмного», но тот даже не скривился — никак не отреагировал, не желая тратить силы на почти покойника, и попытался раскрыть правый глаз. Почему-то именно сейчас самым важным казалось ему не это безумное, фактически безнадёжное и проигранное противостояние, которым и был занят его крепкий, не сломленный невзгодами и жерновами баталий организм, а вот то светлое, что, походя, коснулось его, то, что ему, подгорному жителю, хотелось запечатлеть напоследок — не омерзительную, ненавистную харю врага, не лужи крови, в которых легко утопить любое чувство, а…
Это был луч солнца, буквально за удар сердца затёртый серыми тучами. Но и этого было достаточно, чтобы его багрово-синяя, на грани удушения, рожа раскололась в довольной ухмылке. Изумлённо расширившиеся глаза урука были дополнительным сладостным десертом к прощальному взгляду солнца… Эх, дотянуться бы до пояса или сапога — усовершенствовал бы он с удовольствием хлебало этого «тёмного» красавца третьим глазом или вторым ртом…
А в следующее мгновение — прямо как фокус балаганного мастера — вслед молниеносному, едва заметному росчерку, голова урука завалилась набок и исчезла из поля зрения, при этом выражение удивления на лице так и не успела стереть посмертная маска (Ностромо, воображение которого порой пробуждалось неожиданно, не к месту и не вовремя, нарисовало такую мимолётную картинку: катящийся почти круглый предмет, с любопытством и каким-то новым интересом взирающий вокруг), ударившая в месте среза кровь обильно оросила гнома, и он, чувствуя, что окончательно проваливается вниз вместе с мёртвым телом, успел подумать: только бы рухнуть на голову, чтобы не достаться проклятым «тёмным» живым и вовремя сдохнуть, как вдруг какая-то сила одним резким рывком отодрала его от урука, чья-то крепкая рука схватила за шиворот и, будто котёнка, вернула на крышу.
Несколько долгих-предолгих мгновений он не мог откашляться и отдышаться, а потом тонкой иголочкой сквозь перину в ушах к нему проник знакомый голос:
— Да очнись же ты, червяк подземный!..
Он поднял голову, а непослушными, онемевшими пальцами постарался раздвинуть веки — чтобы понять, что происходит, чей это требовательный глас так настойчиво буравит башку. И вообще, где он находится: в гномьем раю или всё ещё на беспокойной Веринии?
Возвышающийся над ним эльф был воистину впечатляющ: слегка перекошенная фигурка в развивающемся плаще, вся в крови, и лицо одновременно и гневное и ликующее — такой лик мог бы быть у бога. Или разумного, находящегося за гранью. Высокорождённый, наклонившись, что-то сунул ему в руки и, будто промораживая своими ледяными, немигающими глазами, прошипел яростно:
— Встань и иди сражайся, дракон бесхвостый! — распрямился и нетвёрдой походкой, но с прямой спиной двинулся прочь.
Ошеломлённый как приказной, совершенно исключающей двусмысленность трактовки интонацией, так и самим фактом, что его товарищ умеет так ругаться и «общаться», Ностромо вначале поднялся на ноги — постоял несколько мгновений, пытаясь оценить устойчивость. Всё нормально, он не на корабле, просто чуть кружится голова. Опустил взгляд на руки — в них была крепко зажата его верная секира. И тогда уже огляделся по сторонам и вздохнул. Ничего не поменялось в лучшую сторону за время его краткого, совсем не случайного отсутствия. Мириул отмахивался древком обломанного копья от наступавшего на него рука, с соседнего дома, где уже накопилось около десятка «тёмных», набрав разгон, собирался перепрыгнуть восьмилоктевой зазор между крышами первый желающий — именно в ту сторону направлялся эльф. Рядом дёргалась верёвка — снизу по ней снова кто-то лез — Ностромо просто уронил лезвие секиры у самого узла закреплённой кошки, вслед за чем последовал глухой шлепок и взрыв ругательств. Надеюсь, свернул себе шею, — безрадостно подумал гном, заметив ещё одну лысую татуированную голову, осторожно выглядывающую из выхода на террасу, который он недавно защищал.
Да сколько же вас! — в сердцах подумал он. Тут уже лежит на крыше около десятка, с той стороны готовится подняться пяточек — это он успел заметить, повисев какое-то время вниз головой, столько же на соседнем здании…
— Лис! — заорал он, едва только идея стала формироваться в голове. — Ко мне! — он начал набирать скорость — урук, сделавший первый шаг по крыше только-только начал поворачиваться в его сторону, отвлекаясь на мгновение от такой близкой и открытой спины эльфа.
Гном впечатал «тёмного» в стену, охнул от боли в плече, но успел ткнуть врага древком секиры в живот, и пусть нагрудник смягчил удар, тот согнулся, и при этом попытался зацепить гнома, но замах был столь слаб, что Ностромо блокировал удар наручем левой руки, а лезвие секиры загнал в подбородок и провернул.