Пуговица, или серебряные часы с ключиком
Шрифт:
— У озера она еще шла за нами?
— Да, у озера еще шла, — хором ответили сестры-близнецы.
На каждом привале сестры садились рядышком, о чем-то шептались, настороженно оглядывались и то и дело запускали руки в старую кожаную сумку. Никто не знал, что у них в этой сумке. По лицам нельзя было догадаться, о чем они перешептывались.
— Она нарочно отстала! — крикнули теперь сестры.
— Где? Когда?
— С час назад, — ответили сестры.
Инвалид стоял, прислонив рюкзак к дереву, и Генриху
— Зайчата вы глупые! — крикнула фрау Кирш. — Что же вы нам сразу-то не сказали?
С самого утра грохот слышался слева. Все испытывали какое-то тревожное беспокойство. Рядом тянулся казавшийся им жутким лес: вот-вот война вырвется из зарослей…
Многие высказывались за то, чтобы не ждать фрау Пувалевски. Старушка, бегавшая взад-вперед около своей тележки, причитала:
— Всех нас перестреляют они… всех, всех!..
— А дети как же? Разве можно ее оставить с детьми? — кричала фрау Кирш.
— Господи, всех нас перестреляют!..
За лесом снова что-то прогрохотало. Порой слышалось, как в глубине его рвался одиночный снаряд, перекрывавший далекий грохот. Всем хотелось идти дальше.
— Нет, не пойдем, — сказал Комарек. Сказал очень спокойно. — Будем ждать.
Никто не возразил. Одни стояли, прислонив велосипеды к дереву, другие сидели на тележке.
— Фольксгеноссен! — провозгласила фрау Сагорайт и сошла на пашню, явно намереваясь произнести речь.
Старик думал: «А что было бы, останься ты в Дубровке? Старый ты, ничего они тебе не сделали бы!»
Он стоял и смотрел на мальчонку, как тот, скатав снежок, целился в сосну. Но промахнулся. И второй снежок пролетел мимо. Однако затем мальчишка три раза подряд поразил цель. Теперь сидит на чемодане и смотрит на фрау Сагорайт. «Нет, ничего бы они тебе не сделали», — решил Комарек.
— Кочуя ныне по дорогам войны… — вещала фрау Сагорайт.
Ветер раздувал полы ее пальто. Генрих, сидя на чемодане, усердно кивал почти каждому ее слову — он-то находил ее речь превосходной.
— И в будущем, — продолжала фрау Сагорайт, — когда внуки спросят нас, как мы в тяжелейший для Германии и в тоже время прекраснейший для нее час…
Все давно уже привыкли к тому, что фрау Сагорайт время от времени произносит речи, и теперь, отдыхая, разговаривали о своем, увязывали поклажу. Никто ее не слушал.
«Может, ты и ошибся, — думал Комарек, — что ушел из Дубровки?» Взгляд его остановился на инвалиде, стоявшем неподалеку, опершись на костыли. Комарик впервые обратил внимание на то, что длинное зеленое дамское пальто сильно топорщится сзади. Испугавшись,
«Надо тебе присмотреться к этому рыжему парню», — решил Комарек. Нелегкий случай! День-другой — еще ничего. Но ведь долго он не выдержит. Придется города обходить. И большие дороги. Опасней всего на мостах…
И еще он думал: «И за мальчишкой тебе надо просматривать, главное — за мальчишкой. И надо ж было им обоим пристать! И мальчишка этот, и рыжий парень…»
— Наше время — время отважных сердец… ему нужны герои, — продолжала разглагольствовать фрау Сагорайт. Неожиданно обратившись к инвалиду, она спросила: — Сколько вам лет?
Инвалид кашлянул в кулак, будто он не знал, сколько ему лет.
— Шестнадцать, — сказал он в конце концов.
— Добровольцем?
Инвалид посмотрел на нее и кивнул.
— Шестнадцати лет он пошел на фронт. Шестнадцати лет! И такое тяжелое ранение! — говорила фрау Сагорайт. — Пусть все ныне на чужбине кочующие по дорогам войны, все, все, берут с него пример…
А старый Комарек думал: «Вот насчет шестнадцати лет ему не следовало говорить. Не подсчитал он».
Снова в глубине леса разорвался снаряд. И еще один. Потом надолго все стихло.
Испуганные, они все теперь заговорили одновременно, обращаясь к старому Комареку.
— Они окружают нас! Окружают, понимаете? — говорил Генрих.
— Будем ждать еще десять минут, — сказал старый Комарек.
Было тихо, будто сама война затаила дыхание. Взоры всех обыскивали опушку леса. Хоть бы скорей эта Пувалевски подошла!
«Как ему, должно быть, больно было, когда ногу отстрелили! — думал Генрих, глядя на инвалида. — Ведь он же был в полном сознании». Генрих сам себе признался, что, если бы с ним такое случилось, он кричал бы как резаный. А как часто он принимал самое твердое решение, что обязательно будет героем! И сколько раз убеждался, что смелости ему очень даже не хватает. Ну, а может быть, этот рыжий потерял сознание еще до того, как стало так нестерпимо больно?
— Десять минут прошло, — заявила фрау Сагорайт.
Не слушая ее, Комарек сказал Генриху:
— Ты как, очень боишься?
— Я? Нет, дедушка Комарек, я ни чуточки не боюсь.
«И откуда тебе эта фамилия — Хаберман — так знакома?» — спрашивал себя старый Комарек.
— Правда не боюсь, дедушка Комарек.
— Тогда беги назад и посмотри, где она там застряла.
Впервые старый Комарек обращался к нему, и Генрих почувствовал, как у него горят щеки, — должно быть, от возбуждения и от сознания того, что он ни чуточки не боится.