Пусть умрет
Шрифт:
– Мне-то какой интерес, Эдик?
– Чувак, – ввернул Панфилов бессмертный штамп из аксеновского лексического наследия, – ты понимаешь, убийство выходит за рамки обычного. Это же не бытовуха, в конце концов. Это ж твой профиль, Алик. Может, какая-нибудь эзотерика? Тебе виднее. Ты ж занимался, ну, тогда сектантами из Ростовской области, кажется.
– А с чего ты взял, что это секта?
— Шнитке, ты его знаешь, сказал.
— Композитор?
— Причем тут композитор? – оторопел Эдик. – Шниткин, патологоанатом из МУРа.
— А, этот… Ваш
— Ты его недооцениваешь.
— Переоцениваю... Тащи, что у тебя есть, а там посмотрим. Сколько?
— Ну, Александр Филиппович, ты же знаешь расценки. Ну, и,.. как обычно, ментам подкинуть. За «так» ничего не делается.
— Пока не вижу ничего экстраординарного, Эдик. Давай договоримся: сначала по минимуму, а если определится в этой мякине что-то стоящее. Ты меня не первый день знаешь, Эдик.
— Об чём речь, старик, об чём речь... но... – он мелко засуетился, – ты бы не мог… небольшой авансик...
В голосе Эдика прозвучала хорошо отрепетированная мольба, замешанная на страдальческих интонациях.
— Подгребай, Эдик, подгребай, – перебил Максимов.
Когда Алик нырнул в постель, Алёна уже спала, как обычно совершенно неслышно.
Он склонился к ее лицу, чтобы проверить, дышит ли она, как проверяют родители грудных детей. По ковру были рассыпаны листки ее статьи. Ночник проливал желтоватый свет на бледное лицо, и он еще раз с удовлетворением подумал, как ему повезло, что такая необыкновенная девушка любит его. Что любит, он не сомневался, хотя всякий раз, трезво рассудив, неизменно приходил к выводу, что поддаваться самообольщению и терять контроль над ситуацией ни в коем случае следует. Тем более с такими, как она.
Алёна заворочалась и проснулась. Потом обняла, нежно погладила по спине и неожиданно спросила:
— Алик, какое странное родимое пятно у тебя на плече, здесь, сзади. Я давно хотела тебя спросить. Напоминает маленькую букву «М»... Как татуировка. Тебе никто не говорил? Тебе самому-то не видно.
— А... – протянул он. – Ну, меня редко кто рассматривал, как ты. Разве что в детстве мама.
— Ну-ну, – усмехнулась она, – и я у тебя первая.
— Алё!
Максимову нравилось называть ее так после того, как она однажды рассказала, что дед сократил ее имя до этого телефонного междометия.
— Хорошо, будем считать, что кроме меня только мама… Что же она тебе рассказывала?
— Мама не рассказывала, а вот бабушка рассказывала. Она родом с юга, из Херсона. У нее на четверть греческая кровь, а по матери она – Димитрос. Они все в тех краях полукровки. Чего только не намешано. Генетический коктейль...
— Я знаю, у меня у самой тетка из Краснодара – и тоже не пойми кто.
— Ну вот... и бабка, когда я был еще совсем маленьким, рассказывала всякие семейные тайны. Так меня проще было уложить спать… Эй! – вдруг прервал он свой рассказ, – вообще-то деткам спать пора.
— Не хочу. Ты меня разбудил... Ну, расскажи, Алик, – стала
— Сказки это всё, Алён. Рассказывать, по сути, нечего... бредни всякие. Просто существовала семейная легенда, что наш род берет начало от Александра Македонского и неизвестной девушки, с которой у него был... это... секс...
— Ой, как интересно! Только не секс... Тогда секса не было, была любовь, Алик, милый, – и она мечтательно повторила по слогам: лю-бовь.
— Ты издеваешься?
— Нет, в самом деле... я серьезно. Обожаю сказки!
Она была заинтригована и прицепилась не на шутку.
— Тебе действительно хочется на сон грядущий выслушивать всякие вздорные фантазии старушки?
— Неужели самого Александра Великого? Теперь я понимаю, почему ты Филиппович!
— Да, того самого. И что, якобы, такая же родинка была у не-го на плече. И будто бы у всех первенцев мужского пола в нашем роду такая родинка появляется в одном и том же месте. Она меня и на фехтование позже, когда подрос, отдала. Говорила: ты должен уметь хорошо фехтовать, как твой предок. Он был великим воином. В жизни, мол, это пригодится. И имя мне дали такое – Александр – именно поэтому. У нас в семье Александры чередуются с Филиппами. В общем, бабуля моя, царство ей небесное, меня очень любила, но явно к старости крыша у нее немного того…
— Как ты можешь так про свою бабушку! – пристыдила Алёна. – А я вот верю. У тебя и фигура, как у Александра. Такие же плечи, торс...
— А ты-то откуда знаешь? Он тебя что, приглашал на танец?
— Ну, я имею в виду того актера, как его, Колин Фаррел, из фильма «Александр»...
— А... Ну-ну, с тобой тоже всё ясно... Комментарии излишни.
Но ему было приятно походить на голливудского киногероя.
— Алик, а у твоего отца тоже была такая родинка?
— Да, – ответил он.
На следующее утро, когда Максимов открыл глаза, он не сразу понял, где находится. Дождь кончился, и за окном необычайно ярко сияло солнце. Сон никак не желал уступить место яви. Но он мог поклясться – всё, что происходило во сне, было не менее реалистично. Тут он окончательно проснулся и рывком сел.
Алёна еще спала. Осторожно, чтобы не разбудить ее, он выбрался из постели, на цыпочках вышел из спальни в гостиную и уселся за свой любимый, старый, еще с советских времен, письменный стол. Здесь он включил компьютер и с головой ушел в «www».
Тишину нарушал лишь отдаленный гул просыпающегося города за окном. Вскоре, видимо обнаружив то, что искал, он с трудом подавил крик радости, откинулся на спинку кресла и, энергично потерев ладони, погрузился в чтение, на этот раз уже надолго.
Он не замечал, как летело время. Во всяком случае, услышав возню за своей спиной, он посмотрел на часы в углу экрана и с удивлением обнаружил, что прошло полтора часа.
Не выключая компьютера, он бросился в спальню и, не сбавляя скорости, с разбега нырнул в кровать, вздымая вокруг себя фонтаны постельных принадлежностей. Матрац жалобно взвизгнул пружинами.