Рембрандт должен умереть
Шрифт:
Подойдя поближе, Штарк читает на табличке: «Савин Петр Николаевич, КРАСНЫЙ ДОЗОР, х/м, 1987, Екатеринбургский музей изобразительных искусств».
– Ты, конечно, знаешь эту картину, – он оборачивается к Софье.
– Впервые вижу, – отвечает она, не сводя глаз с холста. – Какая дата на табличке?
– Восемьдесят седьмой.
– Ну ты же помнишь, пленэр был в восемьдесят восьмом. Осенью восемьдесят седьмого мы только поступили.
– То есть Савин сразу тебя заметил, – заканчивает ее мысль Штарк, глядя на темноволосую
Софья качает головой и тащит его прочь от картины.
– Плохая была идея сюда идти, – говорит она. – Долгая память – хуже, чем сифилис.
– Особенно в узком кругу, – снова заканчивает за ней Штарк.
Остаток экспозиции они почти пробегают: смотреть на картины больше не хочется. Они идут гулять по набережной, в сторону бронзового Петра I работы Церетели, пугающего Софью сходством с гигантским, вставшим на дыбы тараканом.
– Это тоже ирония обреченных? – спрашивает она Ивана про памятник.
– Когда они не знают, что обречены, получается особенно иронично.
По недавно построенному мосту они попадают на Стрелку, где как раз и вздыбился таракан. Здесь Иван знает модное кафе, где пару раз ему назначали встречи коллекционеры. На открытой «палубе» с видом на реку слишком холодно, хотя почти апрельское солнце уже подстегивает ритм капели. Так что они садятся внизу на низком диванчике. Им приносят чай в металлическом чайнике и пирожное для Софьи – она в жизни не мучила себя никакими диетами, как однажды по пути в Майами объяснила Штарку, вгрызаясь в толстенный гамбургер.
– Слушай, почему все-таки ты ушла тогда к Савину? – После «Красного дозора» бывший училищный преподаватель не идет у Штарка из головы.
– Дура была, – легко отвечает Софья. – На меня произвело впечатление, что он такой взрослый. Мастер. У него все так хорошо получалось, так уверенно. И писать, и на гитаре. И… вообще.
– А я был неуклюжий щенок.
– Ты был милый рыжий мальчик. Ты бы, наверное, выпрыгнул из окна, если бы я приказала.
– Выпрыгнул бы, – соглашается Штарк. – Я теперь знаю, что это нельзя показывать.
– Шестнадцатилетним девицам – точно нельзя.
– А потом что разладилось? – продолжает допытываться Иван.
– Потом оказалось, что он просто мрачный неудачник, который хочет быть Рембрандтом, – раздраженно отвечает Софья. – Мешает только то, что уже был один Рембрандт. Слушай, давай сменим тему. Я не хочу больше видеть Савина, и я заплатила за свою ошибку, потеряла двадцать лет, а теперь я уже старая тетка, скоро надоем тебе и останусь одна.
– Надоешь мне? – Штарк, улыбаясь, качает головой.
– Расскажи мне лучше, куда здесь идти, чтобы приодеться. Я почти ничего не привезла с собой из вещей. У меня туфель только одна пара; это уму непостижимо, как я до сих пор не ограбила тут обувной магазин.
Иван, мягко
– Вот на этой почве ты могла бы прекрасно сойтись с Иркой. Ну, с дочерью.
– Сколько ей лет, ты говорил?
– Тринадцать. Она большая модница.
– Хм… сомневаюсь, что у нас одинаковый стиль, но было бы прикольно!
Штарк звонит Ире и быстро, чтобы от нее не повеяло холодом, как в прошлый раз, объясняет задачу: гостье из Бостона надо показать, где в Москве можно приодеться.
– Вы обратились по адресу, – важно произносит Ира по-английски. От ее давешней отчужденности нет и следа: может, когда он звонил из Нью-Йорка, от Финкельштейна, у нее просто было дурное настроение. Ну и вообще, кто же звонит дочери в пьяном виде, сам виноват.
Они договариваются, что Ира приедет на Стрелку через полчаса: живет она сравнительно недалеко, на Фрунзенской. Они с Софьей отправятся по магазинам, а Штарк будет дожидаться их дома. Вот как все устроилось, думает Иван; они развлекутся, познакомятся, а у меня будет часа два наконец подумать обо всем, что случилось. В том числе о сегодняшней картине Савина: у Ивана такое чувство, что в «Красном дозоре» он увидел что-то важное для всей этой бостонской истории, но что именно, пока не сумел распознать.
Ира подлетает к их столику с лучезарной улыбкой. Это уже красивая девушка, не девчонка, думает Штарк, – ни за что не скажешь, что ей всего тринадцать. Кажется, и косметикой уже пользуется умело, как взрослая. Дочь похожа на него (к счастью, это ее не портит, с гордостью думает он): те же рыжеватые волосы, веснушки, высокий лоб и большие светло-серые глаза. И ростом она почти с Софью, вовсе не коротышку: тоже штарковские гены. Здороваясь за руку, две любимые женщины Ивана с любопытством оглядывают друг друга.
– Вы правда из Бостона? – спрашивает Ира по-английски, не понимая пока, что перед ней не вполне иностранка.
– Ну да, я там жила последние двадцать четыре года. И почти столько же об этом жалела, – улыбается Софья.
– О, вы русская! Здорово! А то я уж думала, что придется весь день по-английски болтать, я бы опозорилась!
– Ира, мы вместе учились, давно, – без особой необходимости объясняет Штарк. Почему вообще он думал, что надо будет что-то объяснять?
– Папа говорит, что вам надо прибарахлиться, – переходит к делу Ира. – Это у нас легко, вот увидите. Потребительский рай.