Родственные связи
Шрифт:
Я появилась, когда торжественные речи уже отзвучали, а фуршет еще не закончился. Вовремя, можно сказать, появилась. Подошла с бокалом шампанского к Машке, поздравила, мы немного поболтали. Отдала должное тарталеткам, положила себе на тарелку малюсенькие эклеры и направилась осматривать полотна. Манера письма у Марины Садко своеобразная, запоминающаяся, с другими не спутаешь. Полотна, на которые она изливала поток своего сознания, были сгруппированы сериями. В одном зале – то, что художница обозначила, как городской пейзаж, в другом – сельские виды, в третьем – водные просторы, река, море и пляжи. Ага, вот узнаваемое изображение железнодорожного вокзала, а вот набережная. Тут что-то вроде салюта на день города. Теперь более-менее понятен интерес властей к выставке.
– Машка! Маша! Марусечка! – позабыв про эклеры, я ринулась разыскивать автора.
Вот незадача, автора окружили представители городских властей. Они с серьезным видом вели какой-то разговор. Машка глубокомысленно улыбалась и согласно кивала. Серьезный разговор с Машкой! Ну-ну, удачи! Более рассеянное и несерьезное существо сложно себе представить. Стихотворение про человека рассеянного с улицы Бассейной – это прям про нее. Если не знать, что Машка родилась примерно через пятьдесят лет после того, как стихотворение напечатали, ее можно было бы считать прототипом. Пару раз она приходила в институт на занятия без юбки. Просто забывала надеть. Непарная обувка была делом обычным. Как-то вместо шарфа по рассеянности воспользовалась колготками младшей сестры. Однажды села не на тот междугородный автобус и уехала вместо Красного Холма в Кесову Гору. По мне, так разница не велика. Но родственники-то ждали ее в Красном Холме! Будущему мужу пришлось несколько раз с ней знакомиться. Машка никак не могла его запомнить. А на свидания приходила потому, что, зная о своей проблеме, записывала, куда и когда должна явиться. И являлась, да только не могла припомнить, зачем. Впрочем, ее это не напрягало. Машка прекрасно чувствовала себя в собственном мире и щедро этим миром делилась, перенося его на полотна. Остальное ее мало заботило.
Я вернулась к картине. Кроме розовой и голубой фигурок, обративших на себя мое внимание, в левом нижнем углу был изображен контур определенно мужчины с длинными забранными в хвост волосами, в тельняшке и с какой-то палкой в руке. Особенно впечатляло выражение его лица. Насколько можно изобразить несколькими мазками, здесь была точно передана глубокая ненависть, затаенная злоба. Значит, у моих пожилых племянниц не было врагов? Они или не знали, или что-то скрывали. Мария вообще-то не портретист, она больше по природным мотивам. Тем более интересно. Представители властей, наконец, удалились. Зато теперь Машку атаковали журналисты. Сверкали вспышки, телевизионщики толклись со своей аппаратурой. Да что ж мне так не везет-то! Послонявшись еще немного, я сфотографировала заинтриговавшую картину и побрела к выходу.
– Я людей не изображаю, ты же знаешь, – открестилась Машка по телефону, когда на следующий день удалось до нее дозвониться. – Но ту картину, конечно, помню. Тогда день был очень теплый. Не по температуре, конечно, а по цвету, ты понимаешь. И эти две женщины так необыкновенно вписывались. Их костюмы и волосы были того же оттенка, что и небо. Это просто чудо какое-то. Я сфотографировала их в нескольких ракурсах. Мишка потом изобразил. Классно получилось! А что, разве на табличке не было указано двойное авторство?
– Вторая фамилия была, но я не поняла, к чему это.
Мишка – это Машкин муж, тот самый, с которым она несколько раз знакомилась. Упорный был парнишка, добился-таки своего. И талантливый.
Конечно, само по себе художественное произведение доказательством служить не может. Мало ли, что там художнику навеяло. Мне нужны были подробности. И я вцепилась в Мишку. Мне было без разницы, кто там и что изображал.
– Да, это и не забыть, – говорил он. – Ты, правда, так все и почувствовала? Это же здорово! Я так горд! Именно это я и хотел передать! Машка-то сразу поняла. Но с ней мы на одной волне. А вот, то, что ты тоже! Великолепно! Понимаешь, я же там был. Пришел Машку на обед забрать. День случился необыкновенный! Голубое небо, голубая вода, в ней отражаются бело-розовые облака. Две миниатюрные фигурки, одна – нежно-розовая, другая – небесно-голубая. И темная тень позади них. Вот именно – тень. От того мужика не веяло человеческим. В нем чувствовалось зло. То есть абсолютное зло, больше ничего не было. Меня тогда, как громом поразило. И когда Машка попросила по фотографии людей добавить, я добавил. И это было не по фотографии, а практически с натуры, то есть, по памяти. А что? Что-то не так? Модели выразили недовольство? Так это не портреты, имеем право!
– В том-то и дело, что недовольство некому выражать. Той, в голубом, уже нет. Официальная версия – самоубийство. Но я подозреваю, что никакое это не самоубийство, а самое настоящее убийство. И совершил его тот тип в тельняшке. А теперь есть угроза для розовой, а может и для меня. А при худшем раскладе – для моей дочери. Так что, умоляю, найди фото! А если еще что-нибудь вспомнишь – сразу звони!
Мишка снял очки, потер переносицу. Потом надолго задумался.
– Фотографии нет, – наконец отмер он. – Я, как работу закончил, фото удалил, чтобы на компьютере память не засорять. А зачем мне ее хранить? Я закончил, результат нас с Машкой удовлетворил. Кто же знал, что это зарисовка с места преступления?
– Если бы с места преступления! Хуже, это зарисовка о намерении совершить преступление. Не припоминаешь, тот тип в углу картины, он что делал? Говорил что-нибудь?
– Честно говоря, я его вообще не запомнил, это Мария фотографировала тех розово-голубых, а он случайно в кадр влез. Там много народу шаталось. Я его запомнил, потому что он так глянул, когда я пришел, мне не по себе стало, буквально испепелил взглядом. Мы его и не думали на полотне помещать. Но потом я понял, что он создает интригу, нагнетает обстановку в этой розовато-голубоватой идиллии. И в картине появляется совсем другой смысл. В общем, мы с Марией решили его оставить. По-моему, удачно получилось. Ты согласна?
– Еще бы! Ты даже не представляешь, насколько удачно. Единственная улика на сегодня. Но постарайся припомнить подробности.
– А в чем угроза? Поясни!
– Да я и сама пока не пойму. Сначала думала, меня преследуют. Потом оказалось, что не преследуют. То есть, не так. Меня преследовали, но с положительной целью. А жертвой вдруг стала моя преследовательница. Но мы не можем это доказать, потому что все выглядит, как самоубийство. И то, что на картине кто-то злобно смотрит в ее сторону, конечно, не доказательство. Но лично для меня подтверждает подозрения, подтверждает, что я думаю в правильном направлении. Так что спасибо вам, ребята. Если что-то припомните, сразу сообщите.
Надежда на Мишку была очень слабой. Мишка, что? Пришел, посмотрел, ушел. А Машка писала с натуры и поэтому должна была торчать на причале какое-то время. Некоторые импрессионисты работают очень резво. Но холст шестьдесят на шестьдесят быстро не закрасишь. Зная Машкину рассеянность, надеяться на то, что она припомнит что-нибудь стоящее, не приходилось. Я решила использовать еще один источник информации.
На следующий день пригласила Адель посетить выставку Марии Садко.
– Раечка, я же в трауре, это неудобно, – мое приглашение поразило Адель.