Секция плавания для пьющих в одиночестве
Шрифт:
Во всяком случае, из бассейна отец возвращался счастливый, размявшийся, раскрасневшийся. Пил морс из холодильника и включал телевизор — с тех пор он полюбил передачи о здоровом питании.
Лизу маленькая радость отца раздражала — вероятно, потому, что она была связана с водой. Как же так — Вани больше нет, какое теперь «здоровое питание»? Какой теперь плавательный бассейн? Так она думала. Хорошо, конечно, что отец жив и нашел себе хоть какое-то утешение, но обидно все же было, что он, по крайней мере, при Лизе, о Ване не осмеливался заговорить. Как будто он выстрадал какой-то отведенный срок и вычеркнул Ваню из памяти, попытался забыть.
С матерью Лиза
Потом в ней что-то щелкнуло и сломалось: она будто разом стряхнула с себя всю скорбь, вдруг сделалась поверхностной, «как осенний лист, чудом держащийся над толщей воды», — так почему-то Лиза думала об этом странном ее преображении. Ее мать связалась с косметической компанией, больше похожей на секту, и стала отчаянно посещать их собрания; и вот уже Лиза наблюдала, как она подолгу смеялась с новыми подругами по телефону. Косметику матери привозили в огромных черно-розовых коробках. Большую часть продать ей не удавалось, и она прятала коробки в шкафу, подальше от отца. Этого тоже Лиза понять не могла — какая теперь косметика? А отец как будто ничего не замечал, или не хотел замечать; скрывался в своем бассейне, как моллюск в раковине. И на удивление ловко у ее родителей это вышло: они словно сбежали от реальности на пару. А Лиза осталась одна.
Поэтому, хотя и не только поэтому, возвращаться домой из санатория Лизе не хотелось. Никто ее, как она думала, там и не ждал.
Все незримо разваливалось на части. В родном доме, в родителях она видела какую-то болезнь, тихое безумие, а еще — немое осуждение. Вот именно что — немое. Лиза ведь тоже чувствовала себя виноватой. Но хоть бы раз отец ее обвинил, позволил выговориться. Но эта вина в ней только оседала, копилась, не находя выхода, превращалась в невысказанную обиду на родителей и на саму себя. В общем, ни любви, ни поддержки от родителей Лиза давно не ощущала.
Поначалу она пыталась наладить отношения по мере своих сил. Но стоило Лизе завести разговор о Ване — и как будто никто не слушает: отводят глаза, меняют тему, как сговорились. Даже на кладбище они все вместе съездили лишь однажды, а потом навещали могилу только порознь — всегда находились какие-то обстоятельства и оправдания… Может быть, забыть действительно проще, но забывать же нельзя. Нужно заставлять себя помнить. Так она считала. Если забыть этот ужас, то дальше жить не получится. Прошлое неизбежно о себе напомнит и уничтожит то, что от их семьи осталось. И прятаться нельзя тоже: разве это жизнь — с маленьким трупом в чулане? Только вот как избавиться от прошлого Лиза и сама не знала.
На ваниных похоронах она почему-то не плакала. Слезинки не проронила. Но с каждым днем дома становилось ей хуже и хуже. И выхода у этой боли не было.
Почему же они не видят, что ее, лизино время, тянется в этой невысказанной боли; а к тому же в больницах, врачах, на лавке перед кабинетом, в осмотрах и лекарствах?
Пока отец отмерял в неделю километры хлорированной воды брасом и кролем, пока мать искала спасения в мелочах, где была маленькая лизина радость? Где ее, лизино, выдуманное чувство покоя? Где же ее спасительный бассейн? Плохо так думать, но куда от плохих мыслей спрячешься.
Она уговаривала себя так: если не хватает у них сил справиться с этим горем вместе, получить все сполна,
Только время все уходит, а лучше не становится. Зря говорят, что время лечит, — на самом деле оно уходит впустую; рано или поздно время все равно побеждает — как сильный препарат, исцеляющий разум, но разъедающий внутренности. Никого еще не исцелило время, его принимают, чтобы забыться. Для Лизы стрелка застыла на 23–58, как на часах Судного дня, — это и есть ее время, а тревожное ожидание на груде чемоданов в прихожей перед отъездом — это ее связь с реальностью.
Время ползет, ползет, едва слышно. Но Лиза его раскусила, это пакостное время, собравшееся вокруг нее в невнятную гармошку, смятым капотом отцовской машины, ржавеющей оградкой на кладбище. Время не знает маленьких радостей. Время эгоистично и подобно тупому ядовитому слизняку — оно течет медленно и тихо, оставляя за собой лишь едва заметный липкий след. Она представляет, как осенние листья засыпают разбитую дорожку, как собираются у берега заросшего санаторского пруда… Вот оно, время. Или как будто холодный ветер гуляет над пустырем у давно заброшенной стройки, где обитает стайка худых одичавших собак. В конечном счете ничего не имеет значения.
Время знают только московские реки, хмурые и бессмысленные водные жеребцы, утекают зачем-то, несут себя вдоль Парка культуры, вдоль Нескучного сада, мимо Фрунзенской набережной, мимо Бережковской набережной, где они с Ваней когда-то гуляли; как песчинки в часах, просачиваются под стеклянные пешеходные мосты. И зачем им туда? Там сыро и пусто: можно громко крикнуть — и поднимется эхо, которое все равно никто не услышит. По мосту над рекой у Воробьевых гор простучит поезд на окраину. В поезде едут одинокие люди, спешат домой, чтобы напиться в мерцании монитора. Уже завтра кто-нибудь из них не выйдет на работу, но найдут пропавшего не сразу. Еще долго-долго в почтовом ящике будут копиться газеты и счета, а на подоконнике — пыль.
Человек в итоге со всей своей жизнью и так называемой душой вполне помещается в бетонную урну и находит вечный покой на дне реки, где среди других таких же погребальных урн и уродливых бетонных гробов, если верить слухам, селятся осьминоги… Постепенно домашние цветы обращаются коричневым прахом, сливаются с землей в горшке. А потом рухнет дом, растают ледники, и детскую площадку поглотит вода. Сначала воды будет по локоть, потом глубина достигнет нескольких метров. Но в конце концов антенна самого высокого дома в районе, стоящего на холме, исчезнет под водой. И не станет ни осенних листьев, ни тропинки, ни худых собак… Вот оно, Лизино время, которое ей нужно помнить и нужно победить.
Лиза села на кровати. Над прямой пустотой стола поднимался прямоугольник фотографии с черным уголком.
— Доброе утро, — прошептала Лиза и не услышала собственных слов.
Из наушников глухо звучала песня «Что-то особое во мне» группы Shortparis — плейлист с этой песней Лиза обычно слушала на ночь. Опять она заснула вместе с музыкой. В санатории такое с ней случалось несколько раз — дело было, наверно, в каком-то особенно сонном воздухе или в так и не ставшем для нее привычным распорядке дня.