Серебряная равнина
Шрифт:
Станек прибавил шагу и сердито буркнул философствующему ординарцу:
— Должна быть, да что с того.
Скорее всего, эти слова должны были отрицать существование этой самой высшей справедливости.
Леош, спотыкаясь, плелся за ним и жаловался сам себе: «Вот это повезло — попасть к самому взбалмошному командиру во всей бригаде! Тащит меня по фронту, как слепого котенка, переставляет свои ходули и наплевать ему, стреляют или нет. Да, голубчик, если нет высшей справедливости — не видать мне больше ни мамы, ни ее пирогов с повидлом. Конец, аминь, вечный покой!»
В
Вспомнив, что пилотка, быть может, не закрывает шрама на его лбу, он резким рывком натянул ее почти на брови. Яна покачала головой, словно говоря: зачем, не надо этого делать. И все-таки он покраснел. Этот шрам, конечно, портит лицо. Яна улыбалась, глядя на Махата. Понял: ей шрам не кажется безобразным, она знает, откуда он у него.
— Присядь, Здена.
— На минутку, пожалуй… — Он сел на катушку с кабелем.
— Слышу, слышу, — сказала Яна в трубку. — Соединяю. — Она вытащила штекер «Явора» и всунула его в гнездо «Нежарки», а штекер «Нежарки» — в гнездо «Явора».
Порой Махат был скован при Яне, что-то мешало ему говорить, а порой его словно прорывало и он не мог остановиться.
— Ты красивая, даже очень…
Форма цвета хаки как-то по-особенному подчеркивала ее красоту: свет коптилки словно растворялся в цвете обмундирования Яны и золотом отсвечивал на ее лицо.
— Тебе все идет, и ты так молода…
«Молодая», «красивая»… Махату и в голову не приходило, что его слова вызывали в ее памяти совсем другой образ. Она глянула на гнездо телефона Станека и чуть заметно улыбнулась. Только что он звонил ей, сказал, что придет вечером.
— Твой отец все время сравнивает, что дает молодым людям мир и чего не может им дать война. И обещает: подождите, все будет после войны.
Яна внимательно слушала. И ей отец без конца твердит об этом, ей, наверно, чаще, чем другим.
— Но я не считаю правильным то, что он нам проповедует.
— Думаешь?
Махат заметил, что штекеры, с которыми Яна обычно легко управляется, теперь не так быстро попадают в нужные гнезда. Он, уже не сдерживаясь, заговорил:
— Слушаться! Выполнять приказы и ни о чем другом не думать, солдатики! Так себе представляют порядок все командиры, не только твой отец. Хотят, чтобы для нас существовал лишь фронт, мы и фронт, и больше ничего. Ошибаетесь, господа! Приказы?! Одних приказов недостаточно для того, чтобы попасть домой, для этого необходимо что-то посильнее. Послушай, вот, например, любовь…
— Я знаю, — сказала девушка, — любовь на войне очень часто спасает людям жизнь.
— Любовь, Яна, — произнес Махат взволнованно, — любовь — это сама жизнь. А кто на нее имеет наибольшее право? — Сердце у Махата стучало так, словно хотело расколоться на части. — Мы, рискующие жизнью ради того, чтобы другие могли жить, мы-то, получается, как раз на нее и не имеем права?
Яна молчала. Он не знал, хочет ли она его слушать.
Пламя коптилки трепетало как живое. И все вокруг здесь, казалось, трепетало, пульсировало, обволакивало его, стучалось в него, сливалось с биением его
— Яна, мне нужно идти, я пришел лишь сказать тебе… пришел спросить тебя… когда я пришел к вам в землянку первый раз, помнишь? Там было так же, как сейчас… всюду хвоя… ты тоже любишь этот запах, запах смолы?
— Люблю, — ответила она робко, словно делала какое-то важное признание.
Он на секунду должен был остановиться, прежде чем смог продолжать:
— Ты не можешь себе представить, что это для меня значило! Я готовил себя к грязным окопам, вхожу — а здесь сочельник. — Махат показал на огонек, рвущийся из консервной банки. — Он мерцал, как свечка на рождественской елке — мир людям доброй воли. Ничего подобного я не ожидал.
Теперь перед ним была та же картина, что и месяц назад. И те же тепло и аромат окружали его.
— Как раз сейчас мне это вспомнилось.
И у Яны день появления Махата в роте сливался с сегодняшним днем.
— Ты сказал вместо приветствия: «Здесь у вас так красиво».
— А ты повторяла таинственное: я — «Опал», я — «Опал». Помнишь?
— Я даже не могла протянуть тебе руку, чтобы поздороваться.
— У меня дух захватило от этой землянки. После всех страданий — прежде чем я, полумертвый, попал к вам… — Голос его стал хриплым. — Я подумал, что это для меня награда, награда за все, что я пережил. — Махат взглянул на девушку: понятны ли, близки ли ей его сокровенные мысли. Видел, как дрожат ее губы. — Я уже свою чашу испил и думаю, — он склонился над Яной и выдыхал слова в ее волосы, — встреча с тобой — награда мне за все это.
Яна провела рукой по волосам, словно стряхивая с них огонь. «Я — его награда за все испытания!» Еще никто не говорил ей так о своей любви. Она опять посмотрела на гнездо телефона Станека. «А моя награда? Сегодня вечером…»
Махат видел, как она наклоняется к коммутатору, как почти обнимает его.
— Но у тебя, верно, есть другие поклонники, получше меня.
У нее не хватило духу сказать ему правду.
— Получше? Откуда ты взял? Кто здесь лучше тебя?
Не надо больше никаких слов, никаких!
— Что с тобой, Здена?
— Ничего. — Махат медленно отступал к выходу. — Это самое прекрасное, что ты могла сказать мне сегодня, больше мне ничего не надо. — И добавил почти шепотом: — Теперь, когда ты все знаешь… и когда я знаю…
О чем он?.. Брезентовый полог хрустнул. Она оглянулась. Махата уже не было. Улыбнулась: ушел счастливым. Ей самой сегодня, такой счастливой, не хотелось лишать его этой вспышки счастья.
Радиосвязью не пользовались, чтобы не выдавать противнику новое расположение бригады, которая совсем недавно передислоцировалась ближе к Киеву. Командиры переговаривались только по телефону. Эта связь действовала непрерывно, круглые сутки. От нее зависело многое, но каждую секунду ее подстерегала опасность: бронетранспортеры и танки, направляясь в район сбора, случалось, пересекали обезлесенные пространства, где провода нельзя было подвесить на деревьях, и рвали их на куски.