Шрифт:
ПРОЛОГ
Я проснулась рано: хотелось съездить на кладбище до наступления жары. Быстро перекусила и отправилась на автобусную станцию. Путь недолгий, но на этом маршруте всегда многолюдно. Сегодня тоже, так что пришлось стоять всю дорогу.
На моей остановке, как обычно, сошло много народу. Но здесь я от потока отделилась, основная же масса направилась к химзаводу, конструктивистской уродливой громадиной видневшемуся за мастерской по изготовлению памятников.
А за кладбищенской оградой было пустынно. Я прошла не торопясь по гравиевой
Уже собиралась уходить, когда на соседней дорожке увидела похоронную процессию. Черное молчаливое шествие медленно проплывало мимо меня. Склоненные головы, заплаканные лица — я не сразу поняла, что среди темных горестных фигур есть знакомые мне люди. Стало не по себе: значит, кто-то, кого я знаю. Кто?
Процессия скрылась за деревьями, и я пошла к выходу. Хотелось домой, в светлый, не замутненный смертью быт: успеть приготовить к приезду мужа обед, вытереть пыль, вымыть полы — какие замечательные на сегодня дела!
И только подходя к дому и глядя на рассеченный молнией во время все той же грозы молодой сильный дуб, по странной ассоциации снова вспомнила кладбище, темную шеренгу людей, смотрящих себе под ноги, и тяжкое молчание, почти ощутимо повисшее вокруг них в прозрачном солнечном воздухе.
Часть
ПЕРВАЯ
1
Ну что за чушь! Лиза прибавила шаг, и назойливая ритмическая раскачка в ее голове тоже убыстрила темп — эта глупая детская считалка никак не хотела отлипать.
Скосила глаза вправо и привычно отметила перемены на их любимом пустыре за соседним домом. Когда-то — и она еще помнила эти времена! — здесь стояли старые дома с небольшими палисадниками. Воплощение мещанского счастья — кисейная занавеска, по вечерам свет в окошке и дымящийся чай из старого, с еле заметной трещинкой блюдечка. Потом дома снесли, и несколько долгих лет за домом существовал роскошный пустырь — место тайных свиданий, яростных драк и клятв в верности до гробовой доски.
С недавних же пор пустырь стала осваивать местная общественность. Его расчистили, поставили качели (как-то сразу, в один день, состарившиеся), а посередине сделали песочницу — источник вечного детского гвалта. Однако по вечерам пустырь привычно возвращался в руки прежних молодых хозяев. Девочки боялись проходить мимо, но тем не менее исправно (с бьющимся сердцем) проходили, а явившиеся на утренний выгул детей молодые мамаши брезгливо выбрасывали из песочницы в контейнер для мусора пустые грязные бутылки.
Привычное зрелище это никак не меняло сегодняшней главной новости.
Девушка еще убыстрила шаг,
Она вспомнила, как недавно — ведь совсем еще недавно! — вот здесь, около этого самого подъезда, мимо которого ее сейчас несли ноги, прыгала с подружками через скакалку и била мяч о стену. А один раз — когда же это было? — ну да, точно, четыре года назад — они в пылу игры разбили окно на первом этаже и с воплями удирали от гневной, да еще замешанной на крепком мате, брани грозного хозяина разбитого стекла. Лиза усмехнулась, припомнив, как все они, девчонки, выгораживали виновника катастрофы Кирилла, и ей почему-то влетело больше всех. Наверное, потому, рассудила теперь взрослая Лиза, что она всегда отличалась излишней серьезностью. И учителя, и папа с мамой, и родители подруг ждали от нее верных решений и потому нагружали бедную девочку ответственностью за все проступки.
Лиза подошла к своему подъезду. Остановилась. Подняла лицо. Взглянула на родные окна.
Сказала сама себе: «Бедная девочка» — и улыбнулась. В самые теплые минуты детства, когда забиралась к папе на колени, да и теперь, когда брала его за руку или прислонялась к плечу, он иногда называл ее «бедная моя девочка». Интересно, почему? Лиза задумалась. Друзей всегда полно, в школе никогда никаких проблем, все, что задумывалось, получалось… Снова посмотрела на окна и вдруг поняла, почему старается думать о разбитом стекле или отвечает на свой же нелепый вопрос. Конечно! Конечно, таким смешным способом она пытается отключиться от мыслей о главной на сегодня новости.
«И еще тяну время, чтобы подольше не делиться своей победой. Жадина», — добавила про себя. На миг стало совестно: она знала, с каким нетерпением ее ждут дома.
Взлетела по ступенькам, нажала кнопку лифта, прислушалась: лифт, похоже, сползал с самого верха.
— А ну его!
И, круто развернувшись, понеслась на свой пятый этаж.
Уже стоя у двери квартиры, невольно прислушалась к звукам внизу и с удовольствием отметила, что лифт обогнала. Такие штучки она любила проделывать в детстве. Всегда стремилась опережать — лифт, одноклассников, даже свой возраст.
— Зачем, непонятно, — пробормотала тихо, скорее для того, чтобы взять себя в руки, принять обычный серьезный вид.
Подняла руку, наблюдая собственные нарочито медленные движения, и, наконец, позвонила. За дверью сразу же послышались торопливые шаги и громкий возглас мамы:
— Это Лиза! — И — в глубь квартиры: — Лиза пришла!
За дверью Лизу встретил немой крик, застывший не только в глазах, но в каждой складке лица Любови Константиновны.
— Ну?!
«…Как это у мамы получается, — промелькнуло в голове дочери, — даже без звука, а громко?..»
— Поступила, — степенно ответила она и была впущена в дом.
— Я и не сомневалась. — Любовь Константиновна с плохо скрываемым облегчением пожала плечами, словно перед невидимыми оппонентами, и обращаясь к мужу и младшей дочери: — В гостиную! К столу, к столу! — Сама же поспешила на кухню.
К Лизе подскочила Катька, младшая сестра, чмокнула в щеку, хлопнула по плечу, потрепала по голове (все это практически одновременно), крикнула:
— Поздравляю, Лизавета!
И полетела в комнату с криком: