Сезон огненных дождей
Шрифт:
Черт побери, но почему же вдруг стало так темно! Аппаратура лаборатории, все и без того чахлое освещение – все вырубилось в один момент. Казалось, что электрические цепи издохли, не выдержав мучений, что на них тоже подействовала лютая ненависть, которую излучала страшная черная звезда.
Если бы не призрачный свет красных аварийных ламп, Грабовский рисковал заплутать здесь надолго. Он мог потеряться в лабиринте огромных сюрреалистических резервуаров и безмолвных, мертвых теперь лабораторных машин. Но аварийка… аварийка позволила Марку видеть.
Все те бесконечно долгие секунды, которые лейтенант затратил на преодоление двадцати метров лабораторных катакомб, в его воспаленном и растерзанном мозгу вертелись слова отца, сказанные за миг до атаки морунга. Вернее, это были не сами слова, это было ощущение от этих слов. Отец нес какую-то бессмыслицу, какой-то бред. Подавленный смертью Жереса, ошарашенный неожиданной встречей с отцом, Марк не запомнил и четверти всего сказанного. Однако и той малой части, которая все-таки дошла до его сознания, с лихвой хватило, чтобы понять – отец не в себе, отец болен. Но ничего, сейчас Марк отыщет его, поможет, вытянет из этого проклятого места, и все будет хорошо, все будет, как прежде.
Александр Грабовский лежал на полу лицом вниз, скорчившись и накрыв голову руками. Рядом с ним валялся пистолет. Полированный металл тускло поблескивал в свете аварийных ламп. Вид оружия покоробил Марка. Выходит, ему не показалось. Выходит, это именно отец стрелял в майора. Зачем? Неужели он как-то причастен… Грабовский-старший тихо, едва слышно застонал, и Марк, забыв обо всех своих подозрениях, бросился ему на помощь.
Он упал на колени рядом с отцом, перевернул его, приподнял голову. Старик тяжело дышал, продолжая постанывать. На его лице застряла гримаса боли, оно то и дело судорожно подергивалось.
– Папа, что с тобой? Ты слышишь меня? Это я, Марк! Очнись! Ты ранен? Куда?
Марк лихорадочно осматривал неподвижное тело. Крови не видно, сердце бьется гулко и ритмично. Господи, что же тогда? Что же с ним?
– Папа, очнись! Ты слышишь меня?
Марк сел на пол и притянул к себе отца. Он крепко стискивал ему руку, прижимал к груди его голову и безостановочно твердил:
– Папа, папа, очнись. Это я, твой Марк, я пришел.
Когда с губ отца сорвалось первое, еще невнятное слово, лейтенант чуть не умер от счастья. Потому, что первое слово, и потому, что это слово – его имя.
– Марк, – Грабовский-старший едва слышно пошевелил губами.
– Да, папа, это я. Не волнуйся, я здесь. Теперь все будет хорошо. Скажи, где болит. Я помогу.
– Уходи…
Услышав этот ответ, лейтенант не поверил своим ушам. Он бредит. Вернее, нет, бредит не Марк, бредит отец. Оно и понятно, ведь тот болен.
– Уходи немедленно. – Голос Александра Грабовского чуть окреп. Его слова перестали походить на горячечный бред.
– Но почему? –
– Она во мне, Марк. Слышишь, она во мне. Она убьет тебя.
– Кто? – В корсиканце шелохнулось подозрение, робкое понимание чудовищной правды. Но он не желал, не смел поверить.
– Звезда Нума. Они впихнули ее мне в мозг. – Голос Александра Грабовского оборвался, иссяк, словно это признание стоило ему остатка сил.
Марк тоже не мог произнести ни слова. Горе, отчаяние, безумие навалились на него, превращая в кусок безмозглой кровоточащей плоти, способной ощущать лишь одну жуткую, невыносимую боль. И эта свирепая боль терзала его с остервенением бешеного голодного хищника. Некоторое время Марк просто сидел, крепко прижав к себе отца, и выл, скулил, как раненое животное.
– Делай как я говорю, – Грабовский-старший спешил, у него не было времени оплакивать свою многострадальную долю.
– Но ты же сейчас в норме, ты говоришь со мной, ты помнишь меня, ты…
Марк запнулся… Запнулся, так как почувствовал это. Пальцы, которыми он поддерживал голову отца, нащупали плотный грубый рубец, пропахавший весь затылок Александра Грабовского. Он не был заметен из-за отросших седых волос, но прощупывался даже при легком касании.
– Нет! – Не скрывая и не пытаясь унять слезы, Марк взревел от боли.
– Уходи, сын, спасайся. У тебя мало времени. Сейчас с морунгом что-то произошло. Он оглушен, он словно без сознания, но он жив. Я чувствую его. И он в любой момент может прийти в себя.
– Я не брошу тебя. – В голосе Марка прозвучал вызов всему этому страшному месту. – Ведь можно попробовать вытянуть звезду, восстановить мозг.
– Нельзя, Марк. – Губы отца тронула едва заметная горькая улыбка. – Ты же знаешь, что нельзя.
– Но почему ты?! За что тебя?! – Марк кричал от отчаяния.
– Это кара, – прошептал отец. – И, скорее всего, я заслужил ее.
– О чем ты говоришь?
Лейтенанту стало жутко. Он терял отца. Теперь это было уже ясно. Но неужели Марк потеряет еще и веру в него, в его светлое, доброе имя?
– Марк, я был одним из руководителей и создателей «Архангела». Одним из двенадцати членов Верховной Лиги, если это понятие тебе что-то говорит.
– Не может быть! – Лейтенант взглянул в лицо отца, он пытался понять, не бредит ли тот.
– Со временем ты бы все узнал… – Глаза Александра Грабовского закатились, и он вдруг захрипел, задыхаясь.
– Отец! – Марк вскричал в испуге.
– Нет-нет, я еще с тобой, – Грабовский-старший судорожно стиснул руку сына. – Еще не сейчас. Я еще могу говорить. Из меня выдрали часть мозга, заменили каменным протезом. Отсюда эти мерзкие симптомы. Я плохо себя контролирую. Но я помню… я еще многое помню.
Александр Грабовский открыл рот, чтобы продолжить, да так и замер, невпопад дергая губами. Из уголка рта у него потекла тягучая слюна. Марк стер ее ладонью и легонько встряхнул отца за плечи.