Следствие ведут знатоки
Шрифт:
— Фирменное достали. ЛСД.
— Брось контрабанду, засыплешься, — рокочет бас. — Давай героинчику. И кого-нибудь за компанию пригласи, не одному же. — Бас кладет в карман хозяину три сотенных. — Поблатнее. С самого дна зачерпни, с самого дна… Кха, голос сел… Человек — это звучит… не звучит, вер-рно?
В этот миг квартирную дверь одним ударом высаживают внутрь, привратника скручивают. Квартира наполняется сотрудниками милиции во главе с Томиным. При нем Сажин и Курков.
— Всем оставаться на местах! —
Но клиенты — особенно те, что танцевали, — не намерены безропотно сдаваться. Взвинченные наркотическим допингом, они в схватке необычайно сильны и изворотливы.
Вот облепленный милиционерами парень вырывается в переднюю и колесом катится к выходной двери.
— Сеть! — кричит Томин.
Парня отпускают, он вскакивает и тут же оказывается спеленутым наброшенной сетью.
Второго беснующегося тем же порядком усмиряют в танцевальной комнате.
— Понятые, фотограф, начинайте! — заглушает галдеж и выкрики команда Томина.
В коридоре появляется бас.
— Зачем так кричать? — морщится он.
Томин отводит микрофон от губ.
— Перестали бы вы шляться по злачным местам, — говорит он.
— Разрешите взять пальтишко? — тянется бас к вешалке.
— Еще встретимся на подобной почве — обещаю неприятности. Сколько можно спекулировать на том, что вас любят?
— Вы мне испортили вечер, — капризно рокочет бас и скрывается.
— Зачем вы его отпустили? — резковато вопрошает Курков.
— Отвали, Коля! У него неоперабельный рак. И он знает, и все.
В опиумокурильне орудует со вспышкой фотограф.
Вдруг один из курильщиков, лежавший, казалось, без сознания, вскакивает и, словно подброшенный взрывной волной, вылетает на балкон. Сажин настигает его в прыжке и втаскивает обратно.
А на кухне хозяин притона протягивает Куркову паспорт.
— Я тут даже не прописан. Зашел, как все, просто в гости. Гляжу, что-то странное, как раз собирался домой…
Выстрел, выстрел, выстрел. Два в голову, один в грудь. Но человек не валится, потому что он фанерный, лишь для достоверности одетый в пиджак и брюки. За спиной его — сарай, принимающий в свое нутро пули, прошивающие чучело навылет и те, что пролетели мимо цели. Стреляют из пистолетов с глушителями.
Это тренируются и развлекаются «мальчики» Хомутовой. Стреляют с ходу, с поворота, в падении, через плечо назад.
— Пах-пах! — азартно восклицает пухлый юноша с младенчески-старообразным лицом и тоже палит куда-то, но из игрушечного пистолета.
Неловко оступившись на ровном месте, он падает, хныкает раз-другой, его заботливо поднимают, отряхивают, делают «козу», и он смеется.
Появляется Хомутова:
— Хватит, мальчики! Мишеньку кормить надо.
Она уводит сына за руку,
Выдался хороший осенний денек, и на даче у Хомутовой собралась своя компания. Дом стоит на большом участке, который обнесен непроглядным дощатым забором. Помимо стрельбища, на нем есть еще одна достопримечательность — детская площадка с песочницей и множеством легких, очень крупных игрушек.
За садовым столиком Хомутова кормит сына. Ест он наполовину сам и с большим аппетитом, но координация движений не всегда точна, приходится придерживать и направлять руку с ложкой и вытирать подбородок.
Хомутова лучится нежностью и курлыкает с ним, как с младенцем.
— Вот так, вот так. Мишенька кушает котлетку… Мишенька… Что Мишенька кушает?
— Котетку, — картавит он.
— Правильно. А глазки моргают, моргают глазоньки, дождик будет.
— Додик.
— Ты мое солнышко, с тобой бюро прогнозов не нужно. Ты мой всегда маленький сыночка… Вот эту помидорку мы сейчас раз…
Коля издали посматривает на семейную идиллию:
— От рождения такой?
— Может, от пожара.
Коля явно не понимает, о чем речь.
— Не в курсе? Патрон, можно сказать, подвиг совершил, а ты не в курсе! — Крушанский рад рассказать ему о Ковале. — Ты знаешь хоть, что за человек он был?
— Знаю, крупный.
— Не то слово. Гигантский человек! Хозяин снабжения половины Севера. Бывало, у нас в любом президиуме — Коваль.
— Пострадал, выходит, от перестройки?
— Это она пострадала, что без Коваля осталась. И без нас с тобой тоже.
— Ну а подвиг?
— Мишеньку из огня вынес. Барак загорелся, уже крыша рухнула.
— В зоне?
— Нет, Люба уже на поселении жила. Под Ковалем и зэки работали, и вольнопоселенцы. Очень его уважали. А уж после этого случая, сам понимаешь.
— Крушанский, за что она все-таки сидела?
Тот прикладывает палец к губам:
— Ни одна душа не знает.
— Батюшки, кто приехал! — слышится возглас Хомутовой.
Миша с радостным мычанием бросается навстречу Ковалю. Тот гладит его по голове, дарит конфеты и игрушку.
— Полгода не видел — и помнит! — поражается Хомутова. — Умница моя!
Однако Мишины ласки затягиваются, и Коваль дает понять взглядом, что есть разговор.
— Поиграйте с Мишенькой, — просит Хомутова «псов», прибывших с патроном.
Они отвлекают ребенка какими-то кунштюками и уводят. Доносится его смех.
— Такой всегда радостный, такой веселый, — улыбается мать.
— Он по-своему счастлив.
— Ну конечно же! — Для Хомутовой это настолько самоочевидно, что ее даже удивляет высказывание Коваля. — Конечно! И никогда не узнает, какая она, жизнь… какие люди. Он счастливей всех!