Толкач
Шрифт:
Когда владелец лавки заметил интерес Бернса к более дешевым часам, он тут же обозвал их aficionados[9], язвительно заметив: «Если вам, конечно, нужны простенькие вещи», – и заключил сделку с плохо скрываемым недовольством. Бернс отвез свою покупку домой. Местный ювелир за четырнадцать долларов привел их в порядок. И с тех пор забот с ними у Бернса не было. Они стояли в прихожей и отстукивали минуты глухим монотонным голосом, их тонкие стрелки расположились сейчас на лунном диске циферблата в широкой ухмылке, соответствующей
Теперь в размеренном и четком их дыхании никакого успокоения Бернс не чувствовал. Самое любопытное, что и время почему-то уже не было связано с часами. В их тиканье Бернсу чудилось безнадежное нетерпение: движение стрелок и работа механизма грозили отключением от жизни, взрывом, который оставит Бернса наедине с ожиданием собственного сына. Дом скрипнул.
Раньше он никогда не замечал, как скрипит дом. А теперь вокруг него теснились различные звуки, дом кряхтел, как старый ревматик. Из спальни наверху доносилось глубокое дыхание спящей Харриет, оно мешалось с мертвящим тиканьем часов и хриплыми стонами дома.
И тут Бернс услышал тихий звук, который прозвучал раскатом грома, потому что Бернс ждал его всю ночь, – это был звук ключа в замочной скважине входной двери. В этот момент исчезли все другие звуки. Он сидел, напрягшись в своем кресле, и слушал, как повернулся в замочной скважине ключ, как открылась с небольшим скрипом дверь, впустив в дом зловещий шепот ветра, затем закрылась, плотно войдя в раму, как заскрипели доски в прихожей.
– Ларри? – позвал он.
Его голос проник во все уголки дома. На мгновение наступила полная тишина, и тут Бернс снова услышал тиканье старых часов, покорно стоящих возле стены и наблюдающих идущую мимо жизнь, – так праздный человек стоит на углу, прислонившись к витрине аптеки.
– Папа? – Голос был удивленный, молодой и немного запыхавшийся, голос человека, вошедшего в теплую комнату с холода.
– Я здесь, Ларри, – откликнулся Бернс, и снова наступила тишина, на сей раз рассчитанная и нарушаемая только тиканьем часов.
– Иду, – сказал Ларри, и Бернс услышал, как он прошел по всему дому и остановился перед гостиной. – Ты не против, если я свет включу? – спросил Ларри.
– Включай.
Ларри вошел в комнату, привычно двигаясь в темноте, и включил настольную лампу.
Он был высокий парнишка, намного выше своего отца, рыжеволосый, с длинным и тонким лицом, с отцовским носом и материнскими ясными серыми глазами. Подбородок был слабоват, отметил про себя Бернс, и другим он уже не будет, поздно. На Ларри была спортивная рубашка, брюки и спортивная куртка. Бернс подумал, интересно, где Ларри оставил свой плащ – в прихожей?
– Читаешь? – спросил Ларри. В его голосе уже не осталось ничего детского. Он говорил глубоким грудным голосом, необычным для молодого человека, которому
– Нет, – сказал Бернс. – Тебя жду.
– О?
Бернс внимательно смотрел на сына, поражаясь, как много может передать простое восклицание «О?».
– Где ты был, Ларри? – спросил Бернс. Он не отрывал взгляда от лица сына, надеясь, что тот не станет лгать. Ложь убьет Бернса, он ее не выдержит.
– В школе, – ответил Ларри, и Бернс принял ложь, причем боль оказалась меньше, чем он ожидал. Неожиданно что-то внутри у него изменилось – он стал чувствовать себя не столько отцом, сколько начальником следственного отдела 87-го участка. Переход произошел быстро и необратимо – сказался многолетний опыт. За считанные секунды Питер Бернс превратился в полицейского, который допрашивает подозреваемого.
– В школе?
– Конечно, папа.
– В Калмз-Пойнтской средней школе? Ты ведь там учишься?
– А ты разве не знаешь, пап?
– Вопросы задаю я.
– Да, в Калмз-Пойнтской.
– Не поздновато ли для школы?
– Ах, вот что тебя беспокоит, – сказал Ларри.
– Почему ты пришел так поздно?
– Ты же знаешь, что мы репетируем.
– Что?
– Пьесу для старшеклассников. Все так серьезно, почти сотню раз повторили.
– Кто еще занят в пьесе?
– Много ребят.
– Кто ее ставит?
– Мисс Керри.
– Когда начинаются репетиции?
– Слушай, что это еще за допрос?
– Когда закончилась репетиция?
– Около часа, наверное. Мы с ребятами зашли еще выпить содовой.
– Репетиция закончилась в половине одиннадцатого, – сказал Бернс спокойно. – Тебя там не было. И в пьесе ты вообще не участвуешь, Ларри. И не участвовал. Где ты был между половиной четвертого и двумя часами ночи?
– Черт возьми! – сказал Ларри.
– Не сквернословь в моем доме.
– Боже, ты говоришь как окружной прокурор.
– Где ты был, Ларри?
– Ладно, в спектакле я не участвую, – признался Ларри. – Я не хотел говорить маме. Меня выгнали после первых же репетиций. Актера из меня не получилось. Видимо...
– Ты плохо играешь и плохо слушаешь. Ты никогда не играл в этой пьесе, Ларри. Я сказал тебе это несколько секунд назад.
– Ну...
– Зачем ты лжешь? Что ты делал все это время?
– Что я делал? – переспросил Ларри. – Послушай, пап, я хочу спать. Если ты не возражаешь, я пойду лягу.
Он уже направился к двери, когда Бернс заорал:
– Я возражаю! Вернись!
Ларри медленно повернулся к отцу.
– Здесь не вонючий полицейский участок, пап, – сказал он. – И не ори на меня, будто я твой лакей.
– Я здесь командую подольше, чем в своем участке, – сурово проговорил Бернс. – Убери свою ухмылку, а то я тебе все зубы повыбью.