Великий лес
Шрифт:
Когда проходило возбуждение, наступал покой, Костик немел, его сжигал стыд, начинала грызть совесть. «Что это я?.. А если кто-нибудь узнает, слухи по деревне поползут, дойдет до отца?» Шурка, обессиленная и счастливая, льнула к нему, обнимала, целовала, что-то шептала бессвязное, словно была не в себе. А ему, Костику, даже ласки ее казались неестественными, отталкивающими. И он, полежав немного, одевался и, ни слова не говоря, исчезал, бежал из Шуркиной хаты. Воровски выскальзывал на улицу, шел, держась поближе к заборам, чтоб его не увидели, не узнали, и на чем свет клял себя, что вот опять не выдержал, опять был у Шурки. «И что меня тянет к ней? — стучало сердце. — Если б хоть поговорить, рассказать ей, что у тебя
Но проходила ночь, проходил день — и чувствовал Костик: тянет, опять тянет его к Шурке.
«Что ж это такое? — думал, пытался сосредоточиться Костик. — Люблю вроде бы Тасю, а тянет… к Шурке».
Понимал: нехорошо это, постыдно — любить одну, а ходить по вечерам к другой, но справиться с собою не мог, это было свыше его сил.
«Ладно, сегодня еще схожу — и все. Больше ни ногой. Хватит!»
Но это были только слова, пустые слова. Снова наступал вечер, и Костик не выдерживал — одевался и незаметно исчезал из дому, шел к Шурке…
Отец как будто о чем-то догадывался. Так, во всяком случае, казалось Костику. И он ждал, ждал, что тот заговорит с ним об этом. И заранее прикидывал, что ему ответить. «Скажу, неправда, мол, выдумки все!» — «А если не поверит?» — «Ну, не поверит так не поверит». Однако отец не затевал разговора — думал о своем, почти не вставая с кровати. То бок, нога болели у него после стычки, с Рыжим, то так чего-то ему немоглось. Понимал Костик: ненавидит отец Рыжего. И Клавдию ненавидит. А что делать, как подступиться к ним — не знает. Не могли ничего придумать, чтобы выжить Клавдию и Рыжего со двора, ни Хора, ни Параска. И Костик, хотя и были его мысли заняты то Тасей, то Шуркой, нет-нет да и задумывался о Клавдии и Рыжем. Не сказать, чтоб он их так уж ненавидел, но и приятного мало было в том, что жили они рядом, можно сказать, под одной крышей. Клавдия — та просто нос задрала, смотрела теперь на всех свысока. Даже на него, Костика. «Вы, мол, мною помыкали, а я — нате вам!» А Рыжему вроде вообще было наплевать на Дорошек, делал все, что хотел, ни у кого не спрашивая согласия, словно вечно жил здесь, на этом сельбище, словно все тут принадлежало ему. Когда Костик не сдержался, сказал ему однажды, что не обязательно каждое утро наливать лужу у порога, можно и подальше отойти, хотя бы за хлев, Рыжий так глянул, что он еле ноги унес, — возьмет да и хряснет, как отца, о завалинку.
«Ни Пилипа, ни Ивана нет, — рассуждал Костик, — значит, я должен постоять за отца и за дом наш. И кто он, в конце концов, этот приблудный Рыжман, чтоб хозяйничать тут, всем распоряжаться, как собственностью? И та же Клавдия — кто она такая? Жила с Пилипом — это одно дело. А теперь, когда с этим приблудой живет, — совсем другое…»
Приезд в деревню немцев, назначение Рыжего начальником полиции — эти события сильно встревожили Костика.
«Если так и дальше пойдет, он нас совсем из дома выживет — и батьку, и меня, и Хору. И нигде ведь управы на него не найдешь. Начальник полиции!.. Что захочет, то и сделает».
Слух по деревне пошел, будто бы немцы приказ в Гудове вывесили: все, кто работал на заводе и на железной дороге, обязаны в ближайшие дни снова приступить к работе, кто ослушается — будет наказан.
Не то чтобы приказ
«Посмотрю, послушаю, что люди в Гудове говорят и поделывают. А то засел в этом Великом Лесе и никуда ни ногой».
И вот однажды после завтрака он вылез из-за стола, надел шапку, накинул на плечи кожушок.
— Ты это куда? — подозрительно посмотрел на него отец.
— В Гудов схожу.
— Чего ты там не видел?
— Приказ, говорят, немцы вывесили. Пойду прочитаю…
Отцу, видно, и самому хотелось знать, что пишут немцы в своих приказах.
— Иди, — позволил он, только предупредил: — Да не торчи там долго. И в карты не играй…
Напомнил отец про карты, и Костик спохватился:
«А я-то и забыл. Там же этот одноглазый… А если встретимся?»
Однако он не стал раздумывать, вышел из хаты, на ходу застегивая кожушок.
«Ничего, я же не украл деньги, а выиграл… А что сбежал, так домой пора было. Это же каждому понятно. Всю ночь играть?.. Кто ж это выдержит, да и уговора не было…»
Шел, слышал, как скрипит под ногами молодой снежок, и на душе как-то светлело, светлело.
«Вот и зимы дождались. А там, глядишь, и весна, опять лето…»
Почему про лето подумал, чего ждал от него — и сам не знал, сказать бы не мог. Но почему-то показалось, представилось вдруг — придет лето, и все будет хорошо, кончится вся эта морока и неопределенность. И заживет, снова заживет по-людски он, Костик.
«Да ведь зима, весна впереди. Как их протянуть, когда немцы здесь, Рыжий все время по нашему двору, как по своему, расхаживает? И братьев — ни Ивана, ни Пилипа — поблизости нет… Что-то мне самому надо делать, чтоб и дома не лишиться, и батьку оборонить…»
В Гудове сразу свернул к заводу. Действительно, у проходной, на самом видном месте, висел приклеенный на стене какой-то немецкий приказ с черным, распахнувшим крылья орлом. Но прочесть, о чем в том приказе написано, было невозможно: кто-то дегтем замазал весь текст, а сверху, где был изображен орел, еще и написал: «Поцелуйте нас в задницу!»
«И не боятся же! — подумал Костик. — Есть же атлеты!»
Завод после пожара выглядел уныло. Повсюду чернели обгорелые доски, столбы, закопченные, словно грязные трубы. Даже снег не прикрыл, не упрятал следов разрушения и огня. Были поломаны заборы, сорваны двери, выбиты окна, а то и вынуты вместе с рамами.
«Неужели немцы собираются восстанавливать завод? Видно, так и есть, раз приказывают всем к работе приступать».
Пошел от завода дальше по поселку, в сторону железнодорожной станции.
«Может, встречу кого из знакомых… Хоть расспрошу, что да как. А то ведь и приказа не прочитал… Чего тогда было идти?..»
Гудов хотя и походил на деревню, однако деревней никогда не был. И отличался от всех полесских деревень хотя бы уже тем, что здесь не было сплошной улицы: одна, главная дорога как бы соединяла несколько поселков в один. И у каждого из этих поселков было свое название — «Завод», «Станция», «Склады», «Сброды». Заселение Гудова шло без плана, стихийно, по каким-то своим законам, продиктованным самой жизнью. Селились люди либо по знакомству, где ты, там и я, либо с расчетом, чтоб ближе было ходить на работу, — по профессиональному признаку. И только в последние годы стараниями советской власти поселки стали как бы стягиваться воедино, к общему центру, где были построены двухэтажная школа, магазин и большой светлый клуб. Именно туда, в центр, и направился Костик в надежде встретить кого-нибудь из знакомых. Тем более что и дорога туда была хорошо протоптана. Не могли люди жить друг без друга — ходили семья к семье в гости, по разным иным надобностям.