Вожделенное отечество
Шрифт:
На руках моих язвы гвоздиные.
— Да и если б было в них что толковое, а то так, все одно и то же.
— Достижения, итоги, планы на будущее...
— Ну конечно: есть нечего, носить нечего, негде жить. А в остальном — большие достижения.
Отец все-таки не соглашался, возмущался диссидентами:
— Им советская власть все дала.
— Да нет её уже с 18-го года. И потом это все равно, что говорить: почему вы не любите свою тюрьму? Она вас кормит, одевает, обувает, учит жить... Спорили:
— ..."Прописка" — беззаконие, крепостное право, — доказывал я. — И пусть они заткнутся.
— Арсений-то, — вспоминал отец своего племянника — подполковника МВД, — лучше всех устроился:
— Арсений при власти сидит.
— Ну, положим, власть у него небольшая...
— А все же и ему от неё кое-что перепадает.
— Арсений власть укрепляет. А вы её расшатываете.
— Да плохо что-то расшатываем, никак расшатать не можем.
— Вы — отщепенцы! — ярился отец.
— Это вы отщепенцы, начиная с Чернышевского. Мы тоже можем вам счёт предъявить.
— От кого?!
— От русского народа! Кто крестьянство разорил? А?!
Отец умолкал.
РОДИНА
— Родина там, где человек родился.
— Мы рождаемся в том или ином месте случайно. Предположим, рождается сын у служащих английской колониальной администрации в Индии. Он рождается в Индии и живёт в ней всю жизнь. Неужели его родина — Индия, где ему все чуждо, а не Англия, о которой он помнит, с которой соотносит свою личность, где лежит его сердце? Или дети русских белых эмигрантов, родившиеся в Нанкине. Неужели их родина — Китай, а не Россия, которая их отторгла, отвергла их родителей — если они вернутся, то непременно попадут в тюрьму, в лагерь? И через сорок поколений нашего рассеяния родиной русских останется Россия. Так почему же через четыреста поколений еврейского рассеяния Израиль не может быть родиной евреев?
— Приезжали из Америки туристы — украинка, армянин. Их спрашивали: "Кто вы по национальности?" Они отвечали: "Я американка"; "Я американец"; "Мы родились в США, и это наша родина".
— Вероятно, им есть за что любить свою родину, у них есть для этого основания. Таня Эрастова родилась в сибирском концлагере. Её спеленали и перебросили через колючку в сугроб. Вольные люди подобрали и выкормили. Так что же ей — любить лагерь? Родился в тюрьме — люби тюрьму? Почему я должен любить Советский Союз, где людям запрещается жить, где они хотят, где кругом сплошная ложь? Моя родина — Россия, но её, той России, которую я люблю, больше нет, она уничтожена. Вот так я снимал комнату в Самарском переулке, в доме дореволюционной постройки, восьмиэтажном доме с лифтом. Дом был построен для врачей. Потом врачи ушли на войну и не вернулись, а дом был заселён всякой сволочью... Ну, это ладно... Там ходил трамвай, а кругом стояли двухэтажные деревянные дома. Через несколько лет я пришёл туда — а Самарского переулка больше нет — его снесли весь, а на его месте построили стадион к Олимпиаде. Марк Шагал, когда приезжал после революции из Парижа, не захотел заехать в Витебск — знал, что того Витебска уже нет. Так вот, представьте себе, что есть цветущая деревня или небольшой городок, который снесли, а на его месте выстроили барак с цементным полом, обнесённый колючкой. И я рождаюсь в этом холодном бараке. Так что — он моя родина? А не та деревня, которая стояла на его месте? Так был погублен Тамбов, после восстания 1920 года, были уничтожены его силы и остались... те, кто остались. „
С "ЛЕЙКОЙ" И С БЛОКНОТОМ
Старик-фотограф с очень бойкими чёрными глазами-буравчиками возбуждённо рассказывал мне о комсомольской конференции, которую он только что снимал, — какие там замечательные, боевые ребята — не то, что мы, вспоминал двадцать третий год.
А я, грешным делом, возьми да и подумай: "Попался бы ты мне, мерзавец, в двадцать
Тогда он был секретарь комсомольской ячейки, страшный человек, а теперь — просто старичок.
Я сидел напротив него за обеденным столом и думал, смирившись в сердце своём: "В чем было наше упущение?"
МОНАРХ
Почему-то Николай II воспринимается мною как человек, постоянно мучимый головными болями.
Он был, видимо, неплохой мужик, недалёкий и безвольный. Был очень привязан к жене и детям.
Зачем-то слушал Гришку Распутина, шёл на поводу у правых экстремистов. Поддался и либералам — отдал престол.
Его эксцентрические расстрелы были выходками неврастеника.
Он был запуган революцией и принял Февраль со смирением и кротостью. Это вообще романовская черта, если вспомнить легенду об Александре I.
Взрывы слепой и потому нелепой жестокости Николай унаследовал от дедов — тёзки и Павла.
Пишут, что в неволе он притих, был задумчив и все колол дрова. Царевны, воспитанные в христианстве, терпеливо сносили мат охранников.
Когда белые подходили к Екатеринбургу, чекисты отвели царскую семью в подвал и всех, включая и детей, расстреляли из пистолетов в упор, а тела облили кислотой (так же было поступлено впоследствии с Лумумбой).
А потом срыли и дом в Свердловске, где произошло цареубийство, и не осталось никаких следов.
ПРОИСШЕСТВИЯ
Временами случались маленькие происшествия: то загорался туалет напротив редакторского кабинета, то приходила, гордо выпятив туго вздувшийся живот, незамужняя секретарша, то резал вены художник, считавшийся на грани гениальности.
Вагрич Бахчанян собрался уезжать. Его спросили, почему. Он ответил: У меня тоска по ностальгии.
СОКРОВИЩЕ СМИРЕННЫХ
Нас учили премудрости Горького: "Если враг не сдаётся, его уничтожают".
Настина мама, умирая от рака, так и не смогла примириться с тем, что её дочь — христианка, и все твердила: "Лучше умереть стоя, чем жить на коленях". А брат Насти Петя ("Петруччо", как он шутовски отрекомендовался мне однажды по телефону) был издёрган алкоголем и наркотиками и выбросился из окна.
Настя плакала, курила, а по ночам, при свете настольной лампы, левкасила доски, писала, олифила и вновь писала глянцевые, сияющие на тёмном фоне, румяноликие иконы. Пятеро детей спали, кто спокойно, кто нервно разбрасывая руки, в тёмных, скраденных пологом ночи углах. Стёпа корпел при ярчайшей лампочке на кухне, вырисовывая беглым физтеховским почерком шеренги формул, похожих на орнаментальную графику египетских, в пирамидах найденных пиктограмм, порождая ужасающую мощь режущего луча, завязывающегося из этих латинских и греческих букв и арабских цифр, выписанных блестящей сталью шариковой ручки на кухонном столе с подстеленной газетой. Временами на стол вскарабкивалась мышь. Стёпа кормил её сыром. Он засыпал, улыбаясь своим мыслям, безмятежный, чуть лысеющий, с пушистой рыжей бородой, аккуратно сложив под подушку очки с золотистыми дужками.
ВАГОН
Я понял, что эти, играющие за моей спиной в Подкидного дурака, и этот, со странным усердием тренькающий на гитаре, — мой надёжный тыл.
Это моя страна и это мой народ, несмотря на все пошлости Чернышевского. Забывший Бога народ.
НА ПЕТУШИНСКОИ ВЕТКЕ
Напротив меня сидели два щетинистых субъекта в драповых пальто с оторванными пуговицами и долгое время молчали, уткнув носы в затёртые шарфы. Наконец один из них повернул к другому голову и сказал: