Все дело в крови
Шрифт:
– Подождите, мы все сейчас совсем не о том! – перебила Воронцова Белла. – Игорь оборотень – это же здорово! Рома, серьёзно, тебе ведь и правда не придётся превращаться в одиночестве. А мы с Дашей попробуем найти какое-нибудь заклинание или зелье, которое… не знаю… может, и мы как-то сможем превратиться? Да о чём вы? В академии огромная библиотека – наверняка есть хоть какое-то средство! И, Игорь, что за собака?
– Ротвейлер.
– Вот! Это большая и сильная собака! Ты, в случае чего, сможешь дать Роме отпор!
– Стоп, стоп, стоп! – Казалось, что у Ромы сейчас закипит мозг. – Да вы спятили? Никто
Игорь со всей силы, какая только была в его обескровленном теле, ударил друга кулаком в колено, заставив того даже вскрикнуть от неожиданности.
– Романыч… пошёл ты! Мы что, по-твоему, оставим тебя одного в такой момент? Да ты должен превращаться в барана, если всерьёз так думаешь!
– Ром, ты сам сказал, что мы все там были, – сказала Даша. – Мы теперь вместе, нравится тебе это или нет. Один ты это разгребать не будешь.
***
Двенадцать часов спустя в соседней палате Павел придавил во сне разбитую руку и, вздрогнув, проснулся, а повернувшись на другой бок, окончательно растерял остатки сна. Самочувствие было паршивое, хоть лекари и говорили об обратном. И магией он пользоваться не мог – пальцы ещё не срослись, и бесхозное кольцо лежало рядом на тумбочке. Дёсны болели и неимоверно чесались; стоматолог заходил пару часов назад, сказал, что вырастить новые зубы не проблема, но вот осколки сломанных придётся удалить. Теперь язык непривычно проваливался в пустоту, где раньше были резцы, а теперь торчали лишь крохотные пеньки новых зубов, и Павел был бы и рад, подобно младенцу, погрызть какую-нибудь хрень, чтобы хоть немного унять зуд, да только сломанная челюсть ныла при малейшем движении вверх-вниз, на корню отметая любое жевательное движение. Оставалось только пить бульон через трубочку, хотя, к слову, если и искать какие-то плюсы, то бульон довольно вкусный.
Но Павел плевать хотел и на бульон, и на все плюсы в целом, потому что ещё никогда в жизни он не чувствовал себя настолько униженным и несчастным.
Хотя, утром было в разы хуже. В ночь, когда Воронцов избил его, лекари накачали Павла зельями, отключив больше, чем на сутки. Окончательно Гохману удалось прийти в себя лишь сегодня часам к восьми утра, когда выветрились пары снотворного, а от регенерирующего перестала кружиться голова. Примерно в то же время и появился первый посетитель. К слову, единственный, если не считать медперсонала.
– Утро доброе, Павел Андреевич.
Мамонов вошёл, предварительно постучав в дверь. Тон его звучал любезно, спокойно и официально – Павлу это не понравилось. Он догадался, о чём будет просить преподаватель, но отступаться от своей цели не планировал даже под давлением и угрозами.
– Какое же оно доброе? – пробурчал Павел, едва ворочая толком не сросшейся челюстью.
– Ну, смотря с какой стороны на это утро взглянуть. – Мамонов, отодвинув край шторы, выглянул в окно, но раскрывать его окончательно не стал. – Погода прекрасная, этого не отнять. А что до событий… о событиях нам с вами предстоит ещё поговорить.
– Я знаю, о чём вы собираетесь говорить. – Павел аккуратно приподнялся на подушке повыше. – И сразу нет. Я намерен письменно доложить ректору об избиении, сразу
– Считаете себя жертвой? – Мамонов пододвинул стул, сев почти вплотную к кровати.
– Да, считаю! – Глаза Павла налились гневом – за кого этот престарелый осёл его держит? – Я чуть концы не отдал! А вы его даже удержать толком не смогли, только панику наводили! Так что да, я – жертва. Я напишу официальное заявление на имя ректора, приложу медицинские справки. И я не успокоюсь, пока этот урод не уедет отсюда навсегда! На его месте я бы радовался, что заявление ляжет на стол только в ректорат, а не прямиком в отделение ОБТС!
Мамонов выслушал пламенную речь студента с поразительным спокойствием. После чего он наклонился к Павлу и так выломал тому и без того травмированную руку, что Гохман едва не закричал.
– Какого… да ты… вылетишь отсюда… без пенсии…
Павел чувствовал, как по вискам катится холодный пот, а сам он едва не теряет сознание. Но Мамонов не собирался ни отпускать, ни даже ослаблять хватку.
– Не скули, мразь. – Светлые глаза преподавателя напоминали пару холодных льдинок, а сеточка морщин, что обрамляла веки, выдавала нелёгкую жизнь со всеми потрохами, напомнив Павлу, что Мамонов, в первую очередь, – ОБТСовец с многолетним стажем, и уж только потом преподаватель.
– Что вы хотите сделать? – прохрипел Павел, стараясь не акцентировать внимания на пламенеющей в сломанных пальцах боли.
– Я тебя, гнида, хочу в бараний рог скрутить. Но вместо этого дам кучу полезных наставлений, хоть и сомневаюсь, что они отложатся у тебя в голове. А вот боль отложится, боль ты запомнишь. Так что совет первый: когда выйдешь отсюда, то иди прямиком к себе в общагу. Не к ректору. Лучше вообще больше не подходи к ректору, чтобы я, не приведи Создатель, не принял тебя за стукача. Совет второй: закончи Стандартные Курсы Колдовства и вали отсюда, потому что отныне ты в моём личном чёрном списке. Совет третий: не смей приближаться к Даше. Чтоб на расстоянии арбалетного выстрела тебя рядом с ней не было, ты понял меня?
– Какой ещё Даше?
Павел чувствовал, что уже начинает путаться с мыслями, когда Мамонов внезапно вывернул руку с новой силой, заставив слёзы, стоявшие на глазах, покатиться по щекам.
– То есть ты даже имени её не знаешь? Я просто поражаюсь, насколько мразотными бывают человеческие существа! Даша, семнадцать лет, первокурсница. Рыжие волосы, худенькая, с хорошенькой мордашкой – ну, вспомнил?!
– Даааа! – прокричал Павел, когда рука снова изогнулась ивовым прутом, а едва начавшие регенерировать пальцы затрещали, как сухое печенье.
Мамонов же наклонился к Павлу, почти приблизившись лицом к лицу.
– Ты так настаивал, чтобы именно игроки команды пошли отрабатывать с Тишманским – ты знал. Знал, что старик уходит в лес, и знал, что он потащит с собой и студентов. Знал, что большая компания наверняка привлечёт к себе какую-нибудь нечисть. И знал, что в этой компании наверняка окажется Игорь Воронцов, а ведь ты его терпеть не можешь. Так вот, поздравляю, мы на рассвете принесли останки Тишманского в больничный морг – один скелет в лоскутах вонючего костюма. Приходи, посмотришь, он обглодан почти насухо. На твоей совести труп, парень. Ты виновен в смерти человека.