Звездные гусары
Шрифт:
– Вам Леонтий Леонтьевич уже передал мою просьбу.
– Да, но я не вполне… – начал Перелыгин.
– Простите, я повторю все еще раз. Мне нужно, – она принялась загибать пальцы в тонких белых перчатках, – чтобы вы отвезли на Этаду меня и еще двух человек. Там мы пробудем неопределенное время. Затем вернемся. Я заплачу за все сразу вперед, если хотите. Мне так даже удобнее, не нужно будет больше беспокоиться о деньгах. В деньгах есть что-то неприличное, не так ли? У меня с собой.
– Восемь тысяч в золотых рублях?
– Да, в кофре. С ними остался для
Она произнесла все это так просто, что Перелыгин растерялся.
– Вы приехали на аэродром с такими деньгами?
– Здесь ведь есть банк, кажется, или сейф? Вы можете забрать сразу, если согласны.
– Эта да… – задумчиво произнес Перелыгин. – Это не вы ли несколько месяцев назад пытались нанять корабль, когда один проходимец назвался пилотом и исчез со всеми вашими деньгами? – И вдруг – о чудо! – Перелыгин смутился. – Простите, кажется, я попал пальцем в небо…
– Да, это меня тогда обманули, – сказала Татьяна Николаевна. – Сейчас мне пришлось продать бриллианты – мое наследство. Папа не смог меня остановить… Вот еще вопрос: сколько человек вы сможете взять на корабль при обратном полете? Десять?
– Пятнадцать. При условии, что вы согласны на синтетические продукты.
Она встала, порозовела.
– Мы договорились?
Меркурий покачал головой, улыбаясь.
– Да, – сказал он, – мы договорились.
Экспедиция состояла из сестер Терентьевых и Тимофея Анисимовича Бородулина, учителя биологии из гимназии для девочек: в последний момент он все-таки сменил гнев на милость и согласился участвовать. Ему было любопытно.
Меркурий с Татьяной Николаевной сразу взяли тон двух взрослых людей, приставленных к двум детям: они заботились о том, чтобы Стефания и Бородулин вовремя кушали и не испытывали во время полета неудобств. Татьяна нравилась Перелыгину, чего он и не скрывал; впрочем, она едва замечала это и только улыбалась ему усталой и благодарной улыбкой. Она уважала его симпатию, он – ее выбор; между ними ничего не говорилось о чувствах.
С каждым днем Татьяна Николаевна выглядела все более усталой. Это было более всего заметно, когда она пыталась “встряхнуться” и “быть молодцом”. Перелыгину хотелось сказать ей, чтобы она не мучила себя, но он не решался. Ему казалось, что это ее отпугнет и разрушит их маленькую дружбу.
Стефания большую часть времени проводила с толстой тетрадью и карандашами. “Что можно писать в таких количествах? – спрашивала Татьяна Николаевна. – Здесь ведь ровным счетом ничего не происходит!”
“У меня сложный внутренний мир, в котором я пытаюсь разобраться, – снизошла как-то раз Стефания. – Я пишу полный отчет о моем состоянии. Что ощущает мое тело и как это воздействует на мою душу. И вообще – может быть, я люблю одного человека!..”
Высказавшись таким образом, Стефания окончательно замкнулась в себе.
Этада стала видна на шестой день пути, и Перелыгин позвал Татьяну Николаевну в рубку:
– Смотрите – вот она.
Татьяна Николаевна приникла к панорамному
“Никакая личность во Вселенной не может быть заменена иной, якобы аналогичной, – подумала Татьяна Николаевна. – Как важен, как ценен человек, один-единственный, этот, конкретный, если все богатство мира не в состоянии восполнить его утрату! И как мы сильны, если в состоянии найти друг друга: в Царскосельском парке, в космосе, на планете… Как уютен и мил наш земной мир, – прибавилась спустя минуту еще одна мысль, – ведь в парке встретиться бываеттруднее всего. Теперь я понимаю, что это шутка. Это то, что неопасно, то, что возможно только дома… И скоро мы будем дома”.
Она ничего не сказала отцу о бриллиантовом колье. Он вообще полагает, будто дочери отправились в Москву на две недели – погостить у кузины ***. Не то чтобы Татьяна Николаевна прямо солгала – она сказала, что отбывает со Стефанией на две недели; г-н Терентьев предположил – в Москву, вероятно, к кузине ***, а Татьяна Николаевна ничего не ответила, предоставив отцу толковать молчание дочери, как ему вздумается.
Разумеется, это была ложь. Но папа как-нибудь простит.
Татьяне предлагали заложить колье, но она хотела, чтобы денег хватило наверняка, и потому продала. Безвозвратно.
Но она не жалела.
– Ты ведь не скажешь Штофрегену, что выкупила его на свои бриллианты? – спросила безжалостная Стефания, естественно посвященная во все подробности авантюры.
– Стеша! – вспыхнула Татьяна Николаевна. – Господин Штофреген не в рабстве у падишаха пребывает и не на галерах, о которых ты читаешь в книгах г-на Сабатини, а в джунглях, и его ни у кого не требуется выкупать, так что оставь свои романтические бредни.
“Стеша” поджала губы, а потом мстительно ответила:
– Ты сама знаешь, что все это неправда и что тебе именно пришлось выкупать его за бриллианты.
– Считай как хочешь, – сдалась Татьяна Николаевна.
Стефания кивнула:
– Я буду так считать, потому что так – правильно. И от таких мыслей как будто кто-то щекочет прямо по сердцу.
– Иван Дмитриевич – мой друг, – Татьяна Николаевна попыталась защититься в последний раз, – а ради друзей мы готовы расстаться не только с бриллиантами.
– Я это запомню, – сказала Стефания, – и когда настанет мой черед жертвовать ради дружбы – не смей меня останавливать!
– Я не понимаю, о чем ты говоришь, Стефания, – удивилась Татьяна Николаевна.
– И не поймешь, пока не случится того, что я предвижу, – но когда это случится!.. – Стефания подняла палец. – Учти, одно только слово мне поперек – и я все расскажу Ивану Дмитриевичу про бриллианты!
– Обещаю поддержать тебя, что бы ты ни затеяла, – сказала Татьяна Николаевна, обнимая Стефанию.
Та вырвалась.
– Что это с тобой?
– Ничего. Просто хочу, чтобы ты не сомневалась в моей дружбе.