Автор тот же
Шрифт:
— Нет, — быстро сориентировался адвокат, — я вам доверяю. А вот московскому криминальному миру, особенно той его части, которая любит залезать в пустые машины, вот им — как-то не очень.
— Об этом мы позаботились. Никто, кроме случайных гастролеров-одиночек, ни к вам, ни к вашим родственникам, ни к вашей собственности близко не подойдет. — Миша сказал это так спокойно и равнодушно, словно сообщал, какой прогноз погоды он услышал на завтра.
Вадим смотрел на Мишу, даже не пытаясь скрыть своего изумления.
—
Вадим прождал Кузьмичева в следственном кабинете Бутырки больше сорока минут. Такого еще никогда не бывало. И это при том, что Лена ждала его в Едино и он обещал обернуться за два-три часа. Какое там! Прошло почти четыре.
Наконец вошел охранник, а за ним, заложив руки за спину, и Кузьмичев. Небритый, но причесанный, в тренировочных штанах и свитере. Обычный вид заключенного СИЗО. Ботинки без шнурков носить неудобно, поэтому Владимир, как и все подследственные, кому с воли родственники носили передачи, обут был в домашние тапочки. Вадим опустил взгляд на свои зимние меховые сапоги — февраль на дворе все-таки… Была в этом какая-то несуразность.
Он поднял глаза на Кузьмичева, осознав, что на первых секундах свидания с подзащитным думать о том, кто во что обут, глупо. Тот с интересом смотрел на молодого адвоката и стоял, ожидая приглашения присесть. Охранник уже ушел, и пауза явно затянулась.
— Здравствуйте, Владимир Николаевич! Садитесь! — Вадим, ругнув себя мысленно за бестактность, тут же допустил еще одну.
— Да я, собственно, уже сижу, — Кузьмичев слегка улыбнулся, — а вот присесть не откажусь.
— Ой, извините! — Вадим совсем стушевался.
— Ничего, ничего! Вы же не следователь. Это на них за подобные оговорки принято обижаться. А вам я доверяю. — Эти слова отозвались удивлением на лице Вадима. Кузьмичев это заметил и объяснил: — Перед тем, как к вам доставить, меня шмонали полчаса. А к вашему предшественнику вообще без шмона приводили.
— И что из этого следует? — Вадим и вправду не уловил связи.
— А то, что ему вертухаи доверяют, а вам — нет. Значит, я вам могу доверять!
— Железная логика! — не без иронии отреагировал Вадим. — А если вас специально „разводят“?
— И этот ваш вопрос, то, что вы его задали, — подтверждение моей правоты. — Владимир улыбнулся. — Ну а если серьезно, то, конечно, я просто многое о вас знаю. И от
— Какому досье? — не понял Вадим.
— Тюремному! На каждого адвоката, вас ведь не так много, в тюрьме есть досье. Разумеется, неписаное. Вы, конечно, не относитесь к „золотой пятерке“ криминалистов, но отзывы о вас очень хорошие.
Вадим решил, что нужный разговор так не склеится. Кто, в конце концов, здесь главный? Если он — то нельзя, чтобы Кузьмичев ему про него рассказывал. Как бы оценки выставлял. С другой стороны, он сам спросил.
— А вы знаете, откуда слово „шмон“ пошло? — решил сменить тему Вадим.
— Честно говоря, нет, — легко переключился Кузьмичев, при этом взгляд сразу стал мягче, он смотрел на Вадима по-приятельски.
— На идише „шмон“ — это „восемь“. В Одесской тюрьме, еще до революции, в восемь утра в камерах устраивали обыск. Оттуда и пошло: обыск — это шмон.
— Так я смотрю, вы не только нам революцию устроили, но и наш язык обогатили неприятными словами? — Владимир шутил с таким видом, будто разговор происходил не в стенах Бутырки, а на дружеской вечеринке.
— Ну почему только неприятными? А „халява“?
— Что, это тоже ваше?
— Ну, во-первых, я не согласен с определением „ваше“. Хотя это долгий разговор. Отдельный. А что касается слова „халява“, то оно тоже заимствовано из идиша. Халява — это молоко.
— Какая связь? — Владимир устроился поудобнее на привинченном к полу стуле. Казалось, он выбирает позу, сидя на старинном кожаном диване с множеством подушечек.
— По законам иудаизма в доме перед субботой не может оставаться никаких молочных продуктов. Верующие иудеи их выставляли в пятницу вечером на пороге своих домов, а жившие по соседству и, кстати, в дружбе с ними белорусы и украинцы, те, что победнее, ходили и собирали. Отсюда и пошло в русский язык — халява.
— Не знал. — Казалось, оба собеседника вообще забыли, где они находятся и по какому поводу встретились. Но это было не так. Просто шло взаимное прощупывание. Поиск психологической совместимости. А тема… Тема значения не имела. — А почему, Вадим Михайлович, вы говорите то „евреи“, то „иудеи“? Разве есть разница?
— Разумеется! Иудей — это последователь одной из религий. Иудаизм это и вера, и стиль жизни, и определенная пища…
— Кошерная? — проявил осведомленность Кузьмичев.
— Да. Более того, и, что важнее, это проживание только среди единоверцев, браки только между ними. В конце концов, это единая культура, включая язык, систему ценностей, традиции.
— Ну, хорошо! А евреи? — Владимир, казалось, искренне заинтересовался объяснениями Вадима.
— А еврей — это запись в паспорте. Представьте себе, что вдруг из паспорта уберут „пятый пунш“. Как вы отличите еврея от нееврея?