Банк
Шрифт:
— Нет, лучше мирной.
— Не поняла.
— Мирной, мирной. Я слишком боевых и задиристых не люблю.
— Хорошо, мирной. Ну, как тебе предложеньице?
— Никак.
— Почему?
— Читать их будет некому — публика отсутствует. Да и какой-никакой банковский служащий пригодится тебе куда больше самого интересного поэта. Ты часто читаешь?
— Редко, но читаю.
— Да! Вот! И в основном, наверное, классику. Сейчас и в кино-то редко ходят, все сидят дома за видиками да крутят тупые фильмы. В девятнадцатом веке что тебе? Литература, живопись-скульптура, театр-балет-опера. Все. И люди читали. Сейчас кино, видео, радио, телевидение, аудио. Какие книги? А с главным идеологом куртуазных маньеристов господином Степанцовым я даже общался, честно пожал ему
Но как хороший парень — не профессия, так и поэт — уже не профессия. Может быть, чье-то призвание — вот мы с тобой разговариваем сейчас, а где-нибудь в тесной общежитьевской комнатушке сидит растрепанный гений и кропает, царапает бумагу быстрыми движениями руки, исписывает горы листов, но их, кроме как его близкие друзья, в руки никто не возьмет, а кусок хлеба он себе ими не добудет. Да и, кстати:
Давно описаны, воспеты, Толпу ругали все поэту, Хвалили все семейный круг. Все в небеса неслись душою, Взывали с тайною мольбою К NN, к неведомой красе… И страшно надоели все.Это господин Лермонтов. А вот господин Гете:
Собою упоенный небожитель, Спуститесь вниз на землю с облаков! Поближе присмотритесь: кто ваш зритель? Он равнодушен, груб и бестолков. Он из театра бросится к рулетке Или в объятья ветреной кокетки. А если так, я не шутя дивлюсь: К чему без пользы мучить бедных муз?— Я в шутку, а ты ерепенишься, — обиженно пробурчала Жанна. — Налетел: господин Гете, господин Лермонтов! Я все и сама понимаю.
— Нет, ну что ты, мы же не спорим. Мы просто разговариваем.
— Хорошо. Ты борщ доел? А то я ведь тоже есть хочу — а там горячее ждет не дождется.
— Доел, доел. А что на горячее?
Встала, громко объявила:
— Телятина с помидорами! — и пошла на кухню.
Возвратилась с блюдом, так же ели-пили-веселились, разговаривали о других вещах, и важных, и бестолковых, за беседой, легкой и непринужденной, время летело быстро, Влад хвалил хозяйку за умение готовить, но робко намекал, что и сам, оказавшись на кухне, будет не лыком шит, да Жанна столь грозно восприняла эту его попытку, что он мгновенно сдался. Вскоре все допили, доели, сошлись во мнении, что танцевать не стоит, и продолжали увлеченно друг с другом болтать.
Вдруг послышался звук хлопнувшей двери, затем шаги, в комнату вошел пожилой мужчина, Влад понял, что это отец Жанны, встал со стула.
— A-а, вот он, наш долгожданный гость, — произнес тот вместо приветствия, — наслышан, наслышан. Как живете-поживаете, как здоровье?
— Да нормально… — начал было Владислав, но тот, недослушав, вновь заговорил, опускаясь в кресло:
— А мое вот стало уже не то: до тридцати лет не пил, до шестидесяти не курил, кстати, — сказал он, достал из кармана пачку сигарет, вынул одну, щелкнул зажигалкой, сильно затянулся, — а теперь вот на старости лет бросился наверстывать упущенное, да разве уж все наверстаешь? В молодости вон, шесть раз на одной руке подтягивался в полном обмундировании, чуть ли не весь полк сбегался смотреть, был горд этим чрезвычайно, щеки надувал, грудь колесом — а теперь думаю, может, и вправду
— Папа! — перебила его Жанна сердито, — ну что ты опять рассказы свои начинаешь, — вдруг Владиславу неинтересно…
— Отчего же, — сразу возразил гость, — я с вниманием слушаю…
— Ты, дочка, цыц! Поужинали — марш на кухню посуду мыть, — сказал отставной генерал, стряхивая пепел, — да заодно чайку нам завари свеженького: пива сегодня было мало, так что для чая место в желудке найдется, а мужчины тут о мужском покалякают.
Жанна вздохнула, встала, начала собирать посуду. Влада удивила та легкость, с которой она согласилась, — видно, бывший военный привык, чтобы его слушались не только на службе, но и в семье, вот должным образом дочь и воспитал.
— Кстати, — продолжил он, — мы хоть явно заочно знакомы, но для протокола, — он протянул руку, — Игорь Николаевич.
— Владислав, — сказал гость, отвечая крепким рукопожатием.
— А как поживают ваши родители? Здоровы ли? — спросил отец Жанны.
— Спасибо, здоровы.
— А где они живут?
— Под Питером, в Колпино.
— Ну и как они, довольны нынешней жизнью?
— Да, в принципе, не очень…
— Ага, понятно. Сейчас все «не очень», старики особенно недовольны. Я вот протаскался по долгу службы полжизни по всему Союзу, да и по кой-какой загранице, а ради чего, спрашивается? Ни дома своего не было, ни пристанища. Вот со Светланой Васильевной, покойницей, Царство ей небесное, все не решались ребеночка завести, наконец, мне уже тридцать два было, собрались, поняв, что не скоро постоянное жилье будет. После второго никак не собрались, тут и за одного боялись — переезды, перелеты, жизнь кочевая, так Жанночка единственным ребенком и осталась. А так бы построил домик, обзавелся бы хозяйством, нарожал бы детей — не менее троих, да и жил бы в счастье и покое. И пил бы, и курил, хоть на одной руке, может быть, и не подтягивался. А вы как, довольны нынешней жизнью?
— Не знаю, — ответил Влад, с удивлением отмечая, что старику весьма быстро удалось расположить его к себе, — наверное, не многим лучше, но не многим и хуже предыдущего…
— Да, да, вот мой сосед, кандидат наук, историк, преподаватель, — мы с ним почти каждый вечер играем в шахматы, пьем пиво и спорим о различных предметах, — как настоящий философ заявляет, что «нынешнее время не хуже и не лучше прочих, это такой же период в истории человечества, как и другие, а история, — и тут он всегда поднимает руку с вытянутым указательным пальцем, — знает не только взлеты человеческих обществ, но и падения оных». — Тут хозяин засмеялся, видно, вспомнив еще какое-нибудь изречение соседа, затем продолжил: — А вам, молодым, поди, и нравится: в свое время люди по десять лет на машины собирали, за границу раз в пять лет ездили, а тут — год-два поработал, сразу тебе и «мерседес», и Кипр на каждые выходные, не так ли?
— Ну уж нет, — возразил Влад, — смотря на каком поприще этот год-два подвизаться. По нынешним временам, если за год-два на новый «мерседес» да на домик на Кипре вдруг насобиралось, то на третий, вероятней всего, голову продырявят, так уж лучше не спеша.
— Да, да! Это ли не ужасно! Самый распространенный способ соревнования с конкурентом — «заказать» его, и дело с концом! Стреляют, взрывают, убивают, из окон людей выбрасывают — за примером далеко ходить не надо, вон у нас в доме напротив один алкаш квартиру продал, а на следующий день после продажи с девятого этажа — вниз, будто бы напился. Да разве в наше время такое было?! Мужики сказывали — один старичок на «Жигулях» в джип въехал, «пострадавшие» вышли, застрелили его и поехали дальше как ни в чем не бывало! И на хрена мне лично «демократия» такая? Выйти на улицу иногда противно — грязь везде непролазная, вокруг эти бритоголовые в одинаковых кожаных куртках, как их, «пилот», а с другой стороны — милиция с автоматами, лица, скажу, не многим бандитских симпатичнее, где я ни бывал, в какие переделки ни попадал, но и мне уж не по себе становится — где тут «простому человеку» вытерпеть?!