Беруны. Из Гощи гость
Шрифт:
темницу, читал ему что-то в московской грамоте о трех мужиках с толстоголосым вожем.
– А игуменские листы прохожие яви.
– Нету, боярин, у меня листов. Соберем на ярманке милостыню и побредем восвояси к
Знаменью.
– Почему да на новом тулупе у тебя брюхо драно? – не унимался Никифор. – А полу у
тебя не черт ли съел?
– И-и боярин... – улыбнулся толстоголосый, показав свои желтые, длинные, как у
лошади, зубы. – Черту в пекле работа,
боярин. Их, мышей, у Знаменья – сила!
– Отойди!
1 Староворовское наречие: хорош был мужик, да и тулуп не плох.
2 Кат – палач.
Толстоголосый отошел в сторону. Никифор подъехал к стоявшим у обочины «слепцам».
Они стояли в ряд, с клюками в руках, с разбухшими торбами через плечо. Эти и впрямь были
слепы: у одного глаза навыкате, у другого – одни бельма, у третьего очи, видимо, никогда не
разверзались.
Из оправленных медью красных ножен вынул тихонько Никифор саблю. По лицам
«слепых» пробежала смутная тень.
– Гахх! – резанул Никифор булатом, едва не отсекши носы «слепцам».
И чудо снова свершилось. «Слепцы» хоть и покатились в лужу, а снова прозрели все:
Пахнот с глазами навыкате, и Пасей, у которого на бельмах опять заиграли зрачки, и
Дениска, барахтавшийся в грязевище с широко разверстыми очами.
Казачьими плетьми и ударами Вахрамеева ослопа1 ватажка с толстоголосым поводырем
была подогнана к Богородицким воротам. Никифор послал вынуть из темницы губного
дьячка Ерофейка, и тот в губной избе читал ему из московской грамоты строку за строкой.
– «Голосом толст, нос примят, борода пега, в ухе серьга медная. Зовут его Прохорком».
– Уж чего толще!.. И борода пега... – молвил Никифор, вытирая рукавом ус после
ендовки квасу.
– «Козьмодемьянец Пахнот, – читал далее подслеповатый Ерофейко, водя перстом по
бумажному столбцу, – прозвище его Фуфай, нос горбат, борода раздвоена».
– Да это, никак, ты? Так и есть! – сказал Никифор, вглядываясь в Пахнота.
– «И с ними, с тем Прохорком и Пахнотом, два других вора, в приметы не взяты,
скитаются по посадам и селениям и дорогам и, прикинувшись слепыми, грабят и
разбивают».
– Будет, Ерофейко! Видно, что те самые. Прощупай их промеж ребер, Вахрамей.
Вахрамей подбежал ко всей четверке и, оглушив ее всю оплеушинами, сорвал со всех
четверых их толстые торбы. И на стол, на котором стояла осушенная Никифором ендова,
посыпались ржаные преснушки, засохшие пироги, заплесневелые корки; а вслед за ними –
золотая цепь, жемчужное ожерелье, женская бобровая шапка,
перстень золотой с изумрудом, серебряный крест и кошели денег – польских, московских и
всяких.
Ерофейко сделал роспись вещам и деньгам и снова пошел в темницу вслед за
толстоголосым и «слепцами», прозревшими от мановения Никифоровой сабли.
– Ты ужо, Ерофей, посиди в темнице до после просухи, – сказал ему на прощанье
Никифор. – Ведомо мне стало, что ты изменник великому государю: за рубеж отъехать
хочешь. А ежели что, так я тебя кликну.
Вечером в доме своем, в жарко натопленной горнице, сидел в одной рубахе и шелковых
портах губной староста Никифор Блинков. На столе горела сальная свеча. Пламя ее играло
по изразцовой печке, на атласных покрывалах, на лавках, на серебряных окладах икон.
Никифор наклонился над росписью, которую утром составил вынутый на время из тюрьмы
дьячок Ерофейко. Губной староста не столько разбирал написанное, сколько брал догадкой:
ведь то, о чем писал Ерофей, было здесь же, на месте.
– «Цепь зо-ло-тая», – прочитал Никифор по Ерофейкиному списку. – Есть, – подтвердил
губной, взвешивая в руке тяжелую цепь и опуская ее в приготовленную на столе шкатулку. –
«О-же-релье жем-чужное...» Есть. «Перстень зо-ло-той с и-зум-ру-дом...» Есть.
За дубовым ставнем, внизу на торжке, замирала ярмарка, и уже пересвистывались
ночные дозоры. Тюремный сторож вертел трещотку где-то недалеко от Никифорова двора.
Никифор прислушался и, хлебнув из братины квасу, опять принялся за дело.
– «Об-ры-вок шел-ковый...» Есть. «Крест се-реб-ря-ный...» Есть.
Никифор проверил всю роспись. Все было налицо, и все он бережно уложил в свою
шкатулку, обитую зеленой кожей, с забранными в медь углами. Оставалась еще женская
шапка, бобровая, с парчовой тульей. Никифор встряхнул ее и оглядел: бобёр был с сединкой,
а исподнизу к желтой камке2 пристал длинный русый волос. Никифор примял шапку поверх
1 Ослоп – дубина.
2 Камка – шелковая цветная ткань с узорами.
всего уложенного в шкатулке и прихлопнул крышку. И, глянув еще раз на роспись, зажег ее о
свечку. Столбец вспыхнул в руке губного и рассыпался по подносу желтыми язычками.
Горница осветилась, как фонарь, но Никифор плеснул в догоравшую бумагу квасом, и все
сразу потускнело. И, заперши шкатулку на ключ, Никифор задвинул ее за образа, туда, где
лежал у него в глиняном горшочке клад, найденный им вместе с дьячком Ерофейком на