Черная Ганьча
Шрифт:
Поезд шел быстро. Вера глядела в окно, не видя ничего, глухая к окружающему. Весенний день был пронизан солнцем, снег искрился, слепил глаза. В вагоне стояла жара, двери купе были настежь раскрыты, и оттуда слышались говор, стук домино, играл транзистор.
Память возвращала Вере пережитое за вчерашний день, возвращала с безжалостно излишними подробностями, причиняя боль, - Вера лишь теперь поняла, как много для нее значит Юрий.
Обрадовалась, когда, после двухчасового ожидания на станции, за нею приехал Холод, усадил в газик, и они помчались по накатанной до блеска санной дороге. Вера хотела
– Куда вы меня везете?
– удивленно спросила Вера.
– До дому, Вера Константиновна. У нас же новый дом. Ганна вам так будет рада. Вы б хоть телеграмму дали, так она и наварила б, и напекла. Мы ж, дяковать майору, теперь собственну хату маем.
– Какому майору?
– Юрию Васильевичу. Ще ж перед Октябрьскими присвоили.
– Юре?
– Я думал, знаете.
– Первый раз слышу.
– Вера отметила про себя, каким скрытным стал Юрий. Или чужим?..
– Не прописал, значит.
– Холод головой покачал, не то осуждая майора, не то жалея его жену.
– А мы думали, сразу телеграмму отбил Юрий Васильевич.
Хотела спросить, почему Юрий сам не приехал встречать, но как-то не повернулся язык. Спросила о другом, в надежде, что так или иначе зайдет разговор о муже.
– Как вам тут всем живется?
– Нормально.
– Юра здоров?
– В его годы болезни не пристают, Вера Константиновна. Молодые его года. А вот до нас с Ганной уже чепляются. Я по зрению глаз на пенсию выхожу. Ганна, видать, вскорости, кто знает когда, бабкой станет. Вот оно и крутится-мелется...
Холод сидел со сложенными на животе руками в теплых меховых рукавицах. Вокруг лежал белый нетронутый снег, и дорога бежала среди голубых сугробов, мимо заснеженных сосен, тянувшихся в холодное небо, сверкала на солнце снежная пыль, и была тишина - все так, как Вера представляла себе, отправляясь сюда. Все так, кроме одного: думала, Юрий встретит, и сразу прояснятся их отношения.
От первоначальной самоуверенности, с какой она отправлялась в дорогу, следа не осталось. Зябли пальцы, и в душу медленно входил страх. Чтобы не застонать, сцепила зубы и поднесла ладони ко рту. Шофер закурил сигарету, едкий дым заполнил машину, и Вера закашлялась.
– Кинь эту дрянь!
– рассвирепел старшина.
– Учишь, учишь вас, а понятия на ломаный грош нема.
Холод приоткрыл дверцу, проветривая внутри, и все бубнил про невоспитанную молодежь, которую не научить ничему, хоть ты им кол теши на пустой башке, хоть разорвись пополам.
Он говорил, но Вера понимала, что ругань - предлог для оттяжки какого-то неприятного ей сообщения. Дипломат из Кондрата Степановича, конечно, неважный - старается, из кожи вон лезет, а догадаться нетрудно: самое худшее ее ждет впереди. Охваченная горькими мыслями, вздрогнула, испуганно подняла голову, когда машина внезапно остановилась.
– Приехали, - сказал Холод, протискиваясь сквозь дверцу.
– Просим до хаты, Вера Константиновна... Вон и Ганна моя. Принимай гостью, жинка.
Ганна в накинутом на плечи платке бросилась
– Моя вы голубонько, здравствуйте. С приездом вас.
– Троекратно поцеловала: - А моя вы хорошая, а моя вы красавица! Дайте на себя поглядеть... Хороша, красива... Пойдем в хату.
От неожиданной ласки Вера расплакалась, мокрым лицом прижалась к Ганниному плечу, и та повела ее, плачущую, крикнув мужу, чтобы нес чемодан.
– А то сам не знаю, - огрызнулся он.
Холод тут же уехал.
На кухне было тепло, даже жарко, потели заиндевелые стекла. Ганна принялась хлопотать у плиты, такая же, как и раньше, красивая, с румяными от плиты щеками и переброшенной через плечо толстой косой.
– Борща горяченького сейчас покушаем, - приговаривала она.
– Пирожков тут напекла на скорую руку... Вы б хоть телеграмму дали, а то врасплох. Мы только кухню успели сделать. В ней и живем пока. Спасибо Юрию Васильевичу подумал о нас...
Вере хотелось плакать от неприкаянного своего одиночества, от жалости к самой себе и обиды.
– Где Юра?
– спросила, отчаявшись.
– Почему все молчат: вы, Кондрат Степанович, почему?
Ганна к ней обернулась:
– Разве Кондрат не сказал?
– Все молчат...
– Ну и человек! Наказывала ж: "Встретишь Веру Константиновну, сразу скажи правду, как есть, скажи".
– Какую?
– У Веры замерло сердце.
– Юрий Васильевич месяц как уехал на новую границу.
Еще что-то говорила Ганна, и Вера улавливала пятое через десятое. Ее мало волновало, что Юра поехал туда с повышением.
"Уехал и словом не обмолвился. Один. Без нас. Не нужны мы ему".
Вера дала себя раздеть, умылась кое-как, села за стол, но не чувствовала вкуса еды - будто ела траву. Ранние мартовские сумерки наполнили Ганнину кухню пугливыми тенями. Ганна продолжала говорить успокоительные слова, Вера заставляла себя внимать им.
– Ничего, Верочка, будет у вас хорошо. Образуется, как говорил Лев Толстой. А у нас такая есть поговорка: "На веку - как на длинной ниве". Все бывает, Верочка, всякое случается. И, знаете, что скажу: забирайте Мишеньку и - айда к нему, к Юрию Васильевичу, прямо туда, на новое место поезжайте. Не все устроено там, ну так что?.. Живут же люди... И вы не пропадете. Любит он вас обоих, со стороны мне видать. Уезжал, места не находил себе... Я так думаю: с радостью встретит.
Немного оттаяв душой, Вера воспрянула. Было приятно узнать, что Юрий не совсем отказался от академии, а поступил на заочный, благодаря Голову, которого перевели в округ.
– Голов прощаться к нам приезжал, - сообщила хозяйка о Голове с одобрением.
– Обещался приехать на новоселье, на тот год, как достроимся.
Ганна еще рассказывала всякие новости, говорила без умолку ровным ласковым голосом, и Вера понимала ее нехитрые хитрости: Ганна старалась смягчить удар, внезапно обрушившийся как снег на голову. Отчасти ей это удалось.
Легли поздно. И, как водится, переговорили обо всем, что интересовало обоих, перебрали всех общих знакомых - солдат и сержантов, потолковали о детях. Незаметно, потихоньку Ганна увлекла гостью в русло тихой ее, Ганниной, жизни и на время отвлекла от горестных мыслей.