Дитя Плазмы
Шрифт:
– Для вас, – перебил Йенсен, – этого фактора не должно существовать! Не должно, ясно?!
– Мистер Йенсен! По-моему, вы перегибаете палку. Не забывайте, мы имеем дело не с человеком! – подал голос один из агентов.
– Что? – Йенсен стремительно обернулся. – Кто вы?
Поднявшись с места, агент представился.
– Лейтенант Вильсон, третий муниципальный отдел… Я хотел сказать, что поскольку он не человек, то и с логикой мы столкнемся нечеловеческой.
– Почему вы решили, что он не человек?
Лейтенант заволновался.
– Потому что я видел его. Видел, как вас сейчас. Ну, и еще… На это указывает целый ряд данных. Во-первых, радиационный фон – порядка тридцати-сорока микрорентген. Навряд ли это можно назвать нормальным.
– Ты забыл о телепатии, Вильсон, – тихо подсказал Симонсон. – Он внушил мальчику, что заплатил за свой кофе.
– Да, сэр. Это было стопроцентное внушение, и все это видели. Потому и возник спор…
Йенсен упрямо взмахнул рукой.
– И все равно я остаюсь при своем мнении. Экстраординарные способности – это еще не все. В мире проживают сотни телепатов и тысячи магнитных людей, но никто не называет их инопланетянами. Так что всю эту блажь выбросьте из головы. Иначе все окончательно запутается.
– Но сами-то вы догадываетесь, кто он такой?
– Может быть. Во всяком случае я усматриваю связь между этим человеком и каракатицей. Ну, а насчет выводов… Подождем дальнейших событий. Будущее подтвердит или опровергнет мои догадки.
– Но… Рано или поздно нам придется схватить его. Необходимо по крайней мере представлять, с какой силой мы можем столкнуться.
– А сталкиваться и не понадобится, – у Йенсена боевито блеснули глаза. – Напротив, мы попытаемся помочь ему.
– Помочь?
– Вот именно! И вы сами увидите, что эту помощь он примет.
Собака неопределенной породы, грузная и коротконогая, бегала меж ноздреватых сугробов, таская на носу большущий ком снега. Он мешал ей видеть, но не мешал различать запахи. Оттаявшие проплешины земли раздражали ее, и она никак не могла успокоиться. Не отзываясь ни на одно из имен, на ходу придумываемых Гулем, она возбужденно принюхивалась и тыкалась мордой в скрытые под снегом мышиные норы, отчего грязноватый ком на носу рос и уплотнялся.
Было тогда Гулю лет восемь или девять – возраст неомраченного доверия и полного взаимопонимания с такими вот дворнягами. Он бегал за ней вприпрыжку и, хватая лохматую морду в ладони, со смехом заглядывал в ласковые глаза. Чем-то они походили друг на друга. Оба радовались приближающейся весне, оба готовы были удивляться любым неожиданностям. Есть, вероятно, некая возрастная грань, за которой человек перестает радоваться новому. Он и сам эту грань ощущает, потому и раздвигает неосознанно рамки условной молодости, не желая покидать территорий, отданных на откуп Весне, интуитивно страшась слякотных осенних времен. Дети уподобляют мир игрушке в яркой обертке. Они заворожены им и крутят перед глазами, постоянно ожидая прекрасных открытий. Взрослые же вооружены многолетним опытом, и опыт этот рекомендует обратное – а именно не прикасаться к миру голыми руками, не всматриваться и не принюхиваться. Потому и смотреть на этот мир они предпочитают глазами защищенными – сквозь стекла очков, сквозь стекла машинных и домашних окон. И это уже другой взгляд, а значит, и другой мир. Жажда жизни и жажда покоя – начало и конец каждого из нас. И ничего с этим не поделать…
Сонно встрепенувшись, Гуль оглядел зал. Снова крутили какой-то фильм, и динамики обрушивали на слух зрителей буханье разнокалиберного оружия, монотонно схожие вопли жертв.
Зачем приснилась ему та далекая, ныне уже не существующая собака? Зачем, черт побери, сны тычут измученных,
Гуль огладил ладонью разорванный рукав пиджака и поднялся с кресла. Его качнуло, и он подумал, что обычному человеку в его положении давно следовало бы подкрепиться. Что ж, он и подкрепится. А почему нет? Хватит стесняться и озираться по сторонам. Пилберг был прав, утверждая, что колонистам достаточно радиации, которой до малейших пор пропитана плоть каракатицы. Сейчас этой энергии ему явно недоставало. Следовало возвращаться к прежнему земному рациону. Мир, в котором он так желал очутиться и в конце концов очутился, был беден лучистой энергией. Зато здесь ежедневно поглощались тысячи тонн мяса, фруктов и овощей. И если ему вновь хочется стать человеком, можно начать и с этого.
Выйдя в вестибюль, Гуль сообразил, что уже вечер. Он просидел в зале до наступления темноты. В паузах между сеансами заходил знакомый билетер, проверяя, все ли покинули помещение. На Гуля он смотрел, как на пустое место. Приблизившись к выходу, Гуль молча повернулся. Ему не очень-то хотелось делать это, но костюм с продранным рукавом бросался в глаза.
С покорным видом, так и не произнеся ни звука, билетер протянул ему плащ. Пожелав старику здоровья на сто лет, Гуль вышел на улицу.
Первым пунктом в его плане значилось какое-нибудь заведение, в котором можно было бы подкрепиться. Шагая по тротуару, он шарил глазами по неоновым сверкающим надписям, выискивая место поскромнее. Над самой головой, шумно и бестолково хлопая крыльями, пролетела пара голубей. Один из них чуть было не задел его. Сидящий на каменном бордюре подросток рассмеялся, бесцеремонно указав на Гуля пальцем. Глуховатый тембр, интонация ломкого неокрепшего голоса. «Переводчик», поселившийся в голове Гуля, послушно воспроизвел насмешливые слова. Поежившись в тесноватом для него плаще, Гуль оглянулся на смеющегося. Никакая это не телепатия. Он ловил и усваивал устную речь, впитывая ее через облик людей, через мимику и жесты. Чужие мысли лишь отчасти дополняли картину. А, возможно, он и здесь заблуждался. Мозг – хитрейшая из всех изобретенных природой машинок. Что, если он только догадывался о произносимом, а, догадываясь, сочинял фразы на свой лад?…
Гуль чертыхнулся. Ответы, неуловимо изменчивые, юркие, как рыбная молодь, не давались ему. Впору было свихнуться, но Гуль не собирался сдаваться. В его ситуации следовало отмежовываться от лишних проблем. Вот и с этой дьявольской артикуляцией, – не думать о ней и все! К черту! На самые дальние острова!.. А у него пока и других задач предостаточно!
Он скосил глаза на выглядывающие из-под плащевой ткани манжеты. Снятая с манекена сорочка медленно, но верно приобретала мглистый оттенок. Скрывающееся под костюмом казенное обмундирование не в состоянии было уберечь от тления.
"Нелепо! – мелькнуло у него в голове. – До чего все нелепо! Эти кирзовые сапоги под стрелочками брюк, желтеющая рубаха… Конечно, над ним будут смеяться. Чего еще ждать в подобном обмундировании?…
Слуха Гуля коснулась знакомая мелодия. Остановившись, он в сомнении бросил взгляд на аляповатую неоновую рекламу и, толкнув одну их стеклянных дверей, очутился в вестибюле молодежного дансинга. Мелодия приобрела мощь и ясность, однако Гуль так и не припомнил, где и когда ее слышал раньше. Возле выкрашенной под мрамор стены сидели на корточках худосочные бесполые создания и, затягиваясь сигаретами, со знанием дела пускали в воздух перед собой сизые, туманные кольца. Некто высокий с оголенной мускулистой грудью шагнул навстречу, но Гуль опередил его. Сидящие у стен не мешали ему. Дрянь, которую они курили, совершенно опустошила юные мозги. Единственная ленивая мысль, которую сумел выловить Гуль, принадлежала тоскующему вышибале. Он хотел прозаического – получить с вошедшего плату за вход. Раньше, чем верзила раскрыл свой заросший рыжей щетиной рот, Гуль всучил ему мысленно пару денежных купюр, за что и был немедленно пропущен.