Дом с золотыми ставнями
Шрифт:
– Ну что стоишь, кумушка Евлалия? Побольше почтения к унгане, я ее сам боюсь! – и, когда экономка исчезла, добавил, все еще усмехаясь:
– Хорошо сделала, что поставила ее на место. Свободная, на три четверти белая, поэтому иногда задирает нос… Ну, не о ней сейчас разговор.
Кофе появился моментально, словно кофейник кипел где-то за стенкой, приборы и сладости были поданы тоже.
– Итак, я усадил его за игру – это-то было нетрудно, и пошла баталия! Играли с переменным успехом, как в таких случаях бывает. Фернандо горячился, потому что играл
– Вы были уверены, – я все понимаю. Понимаю так же, что это делалось не для доньи Белен и уж во всяком случае не для моего мужа.
– Ты понимаешь и все остальное, ты умница.
– Я помню одну случайную встречу на лестнице…
– Именно! Ты права.
– Что будет со мной?
– Ничего ужасного, можешь не волноваться. Тут многое зависит от тебя.
– Можно ли яснее, дон Федерико?
– Хм… Сначала я скажу, что когда Белен родит, – это месяца через полтора, и еще две или три недели на поправку, словом, когда она поедет в Санта-Анхелику, ты отправишься с ней. Вздохнула облегченно? Ну, то-то. Слушай дальше, куколка.
Он перевел дух и облизнул пересохшие губы. До тех пор не было заметно, чтобы он сильно волновался.
– Так вот… Я не знаю, много или мало то, что я хочу, но чего я хочу – я знаю точно. Об этой бумаге – он потряс купчей, – можешь забыть. У меня много красивых рабынь – если посмотришь из окна, увидишь, сколько их слоняется по двору. Мне не нужна еще одна. Ты почетная гостья этого дома, не так уж надолго, и останешься ею до последнего дня. Мне надо, чтобы ты сама захотела прийти ко мне в спальню… чтобы была сердечным и искренним другом. Ты красива, но это не все. Красивы многие. Ты умна и обаятельна. Я не хочу иметь только твою красоту, хотя и ее тоже. Я хочу все, всю тебя до донышка, пусть и не надолго.
Не слишком развеселило это лестное предложение.
– Сеньор Лопес хотел того же самого.
– Фернандо дурак. Он хотел получить признательность силой. Отчасти я его понимаю – сам от тебя без ума. Но если я начну обращаться с тобою, как он – ты в силах и со мною поступить так же, как с ним.
– Сеньор слишком высокого мнения о моих способностях.
– Не будь чересчур скромна. Я ведь не скромничаю. Я знаю, что стою того, что прошу. Разве нет? Сандра, ну почему ты на меня так смотришь? Под твоим взглядом я чувствую себя провинившимся школяром. Скажи мне что-нибудь, моя…
Его лицо расплывалось в цветном тумане – желтом, красном, коричневом. Я с трудом держалась прямо в продолжение разговора и в конце его просто потеряла сознание.
Очнулась в комнате, пропахшей насквозь камфарой. На высоком табурете сидит молоденькая мулатка и обмахивает меня большим веером. А в кресле у изголовья полулежит небритый, в домашнем наряде дон Федерико.
– Хвала всевышнему, ты очнулась! – вздохнул он. – О, мадонна, как ты напугала нас всех! И я хорош, пытался с тобою говорить о всяких глупостях… нет-нет, лежи. Ты, наверно, ужасно голодна? Сейчас тебя покормят.
Подожди, я сейчас приду.
И, едва он вышел, девчонка-опахальщица заговорщическим шепотом сообщила, что "вот так и сидит со вчерашнего дня, а давеча, как ты упала, как шальной, сам поехал за доктором.
А потом сел тут и с места не тронулся, и не прикорнул даже ни вот столечко".
Я зарубила это на носу, хотя и не подала вида; по правде, была еще слаба.
Подкрепившись, я продремала весь этот день и проспала всю следующую ночь, и на следующее утро проснулась вполне бодрой.
Разбудил меня запах нагретой ткани и шуршание у изголовья. Открыв глаза, уперлась взглядом в каскады цветного переливающегося шифона: на бледно-розовом фоне алые, синие, лиловые цветы. Это было платье на подставке. С другой стороны, на такой же подставке, растопырились накрахмаленные батистовые нижние юбки и остальное белье. В качестве знатока я могла определить, во сколько предположительно обошлось все это великолепие; но более всего меня изумило явление двух пожилых белых женщин в одинаковых простых, опрятных платьях, занятых подготовкой роскошного туалета. Вот одна из них, заметив, что я на нее смотрю, склонилась в реверансе:
– С вашего позволения, мадам, не угодно ли уже встать?
Я протерла глаза: нет, не сплю.
– Скажите, у меня что, не прошла лихорадка? Или господь бог поменял местами черных и белых?
– Нет, мадам, – отвечала, чопорно поджав губы, одна из старушек, – здесь вместо господа бога дон Федерико Суарес. Он приказал служить вам со всем возможным почтением.
– Ну нет, – отвечала я, – это же поношение белой расы, нарушение всех основ.
Я попрошу сеньора, чтобы больше он вас такому унижению не подвергал.
Старушки растерянно переглянулись, и одна из них снова отвечала, но уже без всякой чопорности, в том духе, что уж лучше прислуживать обходительной и вежливой, пусть и темнокожей даме, чем терять возможность заработать по два песо в день… Снова я подивилась щедрости сеньора, ибо каждая из старушек получала в день втрое больше, чем батрак во время сафры или портовый грузчик. Недурная плата за поношение расы.
Мне приготовили ванну, вымыли, расчесали и уложили волосы, одели во все с иголочки, подали завтрак, повели осматривать дом. Я нелепо чувствовала себя, когда старушки забегали вперед открывать двери и называли "Мадам", но скоро перестала обращать на них внимание.
Просторный двухэтажный особняк дон Федерико строил, не считаясь с затратами, широко и удобно. К зданию с круговыми галереями по обоим этажам примыкали нарядные, тоже двухэтажные постройки. В них на первом этаже размещались всякие хозяйственные службы, а наверху были белошвейные мастерские и жилища невольниц, в них работавших, как на подбор, молодых, красивых и веселых. Судя по этому, а также еще по некоторым намекам, я заключила (это не составило труда), что под видом мастерских дон Федерико содержал под боком нечто вроде восточного гарема.