Дрэд, или Повесть о проклятом болоте. (Жизнь южных Штатов). После Дрэда
Шрифт:
— Чёрт возьми! Да это настоящий роман! — вскрикнул Кейт, захохотав.
— Теперь скажу тебе еще одну вещь, в которой намерен сделать реформу, — сказал Том, — по здешним плантациям разъезжает какой-то заморенный, слюнявый старикашка, и распространяет между невольниками мысль, что с ними жестоко обходятся. Это мне не нравится. Я намерен зажать ему рот. Я объявляю ему наотрез, что, если он появится в здешних краях, то выедет отсюда в курином наряде: я велю осмолить его и выкатать в перьях.
— Вот это славно!
— Говорят, что сегодня он приедет на годичное собрание в деревянную часовню, — вот что там, на перекрёстке; хотят, будто бы, основать церковь на противо-невольнических началах. Презренные твари! Подумай только о дерзости собираться
— Неужели и в самом деле они намерены основать такую церковь?
— Говорят, — отвечал Том, — только сильно ошибутся в своих расчётах! Я уже шепнул Джиму Стоксу. «Джим, — сказал я, — как ты думаешь, не понадобится ли им музыка сегодня»? Джим сразу меня понял и явится туда с парой собак, да со старыми железными тазами. Надеюсь, оркестр будет отличный. Мы поедем послушать. Сегодня обещали обедать у меня Билл Экерс, Боб Стори и Сэм Декстер. Вечерком мы и отправимся.
Глава XLVII.
Самоуправство и насилие
Лучи полуденного солнца резко пробивались сквозь узорчатые ветви вековых сосен. Только свист дятла, долбившего деревья, нарушал глубокую тишину в непроходимой чаще леса. Но вдруг, на заглохшей тропе раздались звуки человеческого голоса. Кто-то запел гимн, слова которого так странно действовали на слух и на душу, среди дремлющей природы:
"Иисус Христос жил, страдал, и умер. Нужно ли же знать мне что-либо больше. Премудрости другой я не ищу. Поведайте мне это, и больше ничего. Скажите мне, что Он, Спаситель мой, Жил, был распят на кресте, и умер за меня."При последних словах, на повороте лесной тропы показалась конная фигура, медленно подвигавшаяся вперёд. Это был мистер Диксон. Добрый человек этот, вся жизнь которого проведена была в одиноких странствованиях, усвоил привычку преимущественно ездить но лесным дорогам, где нависшие ветви деревьев заменяли, в его воображении, своды священного храма. Он ехал, опустив поводья, держа в руках карманную Библию, и от времени до времени напевал гимны, подобные тому, который мы сейчас только слышали. В настоящую минуту он, по-видимому, углублён был в тёплую молитву. Мистер Диксон, поистине, имел причину молиться. Простота и откровенность его речи навлекли на него нерасположение собратьев и оттолкнули от него даже лучших друзей. Он совершенно лишился помощи, которую добровольно оказывали ему, при его крайне бедном состоянии. Его жена, слабого здоровья, трудилась с утра и до ночи, свыше своих сил. Голод нередко заглядывал в двери бедного коттеджа, но ежедневная молитва отгоняла его прочь. Прошение: "Хлеб наш насущный, даждь нам днесь", никогда ещё не оставалось без ответа, но на завтрашний день, не говоря уже про отдалённое будущее, у него не было хлеба. Многие приятели говорили ему, что если он оставит ничтожное и бесполезное предприятие, он будет жить в изобилии, и даже оставлять от избытка на чёрный день. Он просил старшин о назначении его на вакантное место, в церкви города И..., но ему отвечали:
— Нам нравятся твои проповеди, когда ты оставляешь в покое спорные пункты, и если ты согласишься ничего не говорить о щекотливых и возбуждающих предметах текущего времени, мы с радостью предоставим тебе это место.
При этом они поставляли ему на вид его нищету, жалкое здоровье жены и нужды детей; но мистер Диксон отвечал:
— "Человек не будет жить одним только хлебом! В воле Божией питать меня, и Он напитает".
Они удалились от него, говоря, что это глупец, что это сумасбродный человек. Он был не первый, о котором говорили его собратья: "Пусть себе — как знает, так и делает"!
Проезжая по лесной троне, мистер Диксон говорил о нуждах
— Ты, Господи, ведаешь, как я страдаю! Тебе известно, как больна жена моя, и сколько горя переносим мы оба, особливо теперь, когда дети наши растут без воспитания! На Тебя возлагаем мы все наши надежды! Не оставь нас, Господи! Не отврати лица Твоего от нас! Ты не знал, где преклонить Твою голову, — дай и нам без ропота перенести наши страдания. "Ученик не бывает умнее учителя, слуга не бывает выше господина".
И мистер Диксон снова пел и снова молился. В нём пробуждалась радость, которая, подобно прелести ночных цветов, исходить из глубины скорбной души. Эта радость священнее и возвышеннее радости, истекающей из наших удовольствий. Сильно ошибаются те, которые полагают, что высочайшее счастье состоит в исполнении наших желаний, в благоденствии, богатстве и успехах во всём. Люди радовались в темницах и под орудиями пытки, и радость их превосходит всякое описание, радость странная и торжественная, непостижимая для них самих. Это было святое спокойствие души, драгоценный перл, снятый умирающим Спасителем с груди своей, и завещанный тем, которые несут крест, не обращая внимания на земные лишения. В эту минуту доктор Кушинг, при всём довольстве, которым изобиловал его дом, позавидовал бы мистеру Диксону, несмотря на его отчуждение и нищету, позавидовал бы потому, что душевное спокойствие редко посещало доктора. Стезя долга была для него утомительна, потому что он не достигал по ней своего высочайшего идеала; изнурённый смутными упрёками совести, и считая себя счастливым только потому, что никогда не испытывал нужды, он не знал, что такое счастье. Он неоднократно осуждал безрассудство своего собрата; но, несмотря на то, раза два посылал ему дружеские письма со вложением пятидолларовой ассигнации, желал ему успеха, просил быть осторожным, и заключал письмо назидательным советом. Наступили сумерки, когда мистер Диксон, подъезжал к грубой деревянной часовне, стоявшей в тени густого леса. По наружности она не имела претензий даже амбара Новой Англии; несмотря на то, в ней раздавались гимны и молитвы, проникнутые искренним и тёплым чувством почитателей истинного Бога. У самых дверей, мистер Диксон, к крайнему своему изумлению, был встречен толпою вооружённых людей, которые, по-видимому, ждали именно его. Один из толпы выступил вперёд и, подавая мистеру Диксону письмо, сказал:
— Прочитай это письмо.
Мистер Диксон спокойно положил его в карман.
— Я прочитаю его после службы, — сказал он.
При этом ответе мужчина схватил его лошадь под узды.
— Читай теперь! — сказал он, — мне нужно с тобой побеседовать.
— Дело в том, — сказал другой мужчина, грубой, зверской наружности, — дело в том, что мы не хотим иметь здесь ваших аболиционистских митингов.
— Друзья, — кротко сказал мистер Диксон, — какое вы имеете право останавливать меня?
— Очень просто, — сказал первый мужчина, — ты нарушаешь законы.
— Имеете ли вы приказание от законных властей задержать меня?
— Не имеем, — отвечал первый мужчина.
При этом второй, выплюнув табачную жвачку, принял на себя труд объяснения, по своему собственному образцу и вкусу.
— Послушай, старый петух; узнай раз и навсегда, что нам до приказаний никакого нет дела: мы делаем, что хотим. Нам не нравится, что ты каркаешь здесь об аболиционизме и вбиваешь чертовщину в головы негров. Кажется, это ясно!
Эта речь сопровождалась взрывом смеха из группы мужчин, стоявших на ступенях часовни и, вслед за смехом, окруживших мистера Диксона со всех сторон.
— Да что с ним разговаривать! Хорошенько его... Так, чтобы шерсть полетела.
Мистер Диксон, сохранявший невозмутимое спокойствие, заметил в чаще леса, в недальнем расстоянии, трёх-четырёх мужчин, которые, любуясь сценой, с зверским наслаждением хохотали и подстрекали первую группу на дальнейшие неистовства.
— Друзья, — сказал мистер Диксон, — я приехал сюда исполнить мой долг; и, повторяю, вы не имеете права задерживать меня.