Голова в облаках
Шрифт:
— Трубы у вас, понимаешь, не исправны, дымоходы не чищены, а игра с огнем, извини-подвинься, не доводит до добра, поскольку летний период и температура. — Он раскрыл папку, показал два написанных листка: — Вот форменный акт, а печки мы, понимаешь, опечатаем.
Сбитый с толку происходящим, Ручьев не совсем понял его:
— Нет печати, идите в исполком.
— Мясо вам везли, а не исполкому, — напал с другой стороны Чернов. — Мы тоже порядок знаем. Исполком! У меня оно, это мясо, вот где висит. — И похлопал
— Уйдет ведь баржа, Семеныч! — напомнил Куржак.
Но тут вбежала Смолькова. Удивительно легко вбежала, проворно, несмотря на свою дородность.
— Товарищ Ручьев, давайте письменное распоряжение, или я не уйду. Я не виновата, я сразу просила бумагу…
Разгневанный Куржак шагнул к ней:
— Бумажкой хочешь прикрыться? А еще школьников воспитывает, нашу смену!
— Воспитываю! И таких, как вы, воспитаю, будьте уверены!
— Замолчите! — крикнул Чайкин, но они не замолчали, наоборот, перепалка стала ожесточеннее и, возможно, утихла бы не скоро, если бы в приемную не ворвалась Серебрянская.
— Вы что же, разлюбезный товарищ начальник, — кинулась она к Ручьеву, — печать не поставили? Это же насмешка, обман!
— Нет печати, нету, — выдохнул обложенный со всех сторон Ручьев. — И не будет сегодня. Потерял.
Все шумной толпой подступили к нему, но тут вошел с листом бумаги долгоносый Илиади, у которого они все лечились, и с вежливой требовательностью растолкал их:
— Позвольте, товарищи, позвольте, мне к директору, — Сунул ему листок и потребовал: — Подпишите акт обследования, если не могли ничего сделать. Я осматривал в присутствии начальников цехов, они расписались.
— Извини-подвинься, я пришел раньше, понимаешь, и не буду вас ждать.
— А я чем хуже! — выкрикнула Серебрянская и тоже сунула свою бумагу. — Заверьте же! Вы что, остолбенели, товарищ Ручьев!
Веселые, праздничные, вошли газетчики Мухин и Комаровский, профессиональным взглядом оценили обстановку, и Комаровский взял командование на себя:
— Отлично! Как раз все в сборе. Муха, снимай, пойдет на первую полосу: новый директор пищекомбината советуется с рабочими и специалистами, живое коллективное руководство!
Мухин, пятясь с фотоаппаратом, отошел за порог и из коридора, чтобы взять в объектив толпу с Ручьевым в центре, сделал несколько снимков.
Комаровский ринулся к Ручьеву с раскрытым блокнотом и модной четырехствольной ручкой:
— Коротенькое интервью, товарищ Ручьев. С чего начали? Есть ли первые успехи? Кто помогает? Как насчет полугодового плана? Ваши ближайшие перспективы?
Ручьев поглядел на него непонимающе, спросил с надеждой:
— Не могли бы вы дать новое название комбинату? Область требует, скоро будут звонить.
Комаровский пожал спортивными плечами:
— Так сразу не скажешь, надо
— Печати? — Ручьев испуганно очнулся. — Опять печати? Нет ее, нет! Все помешались на печати, всем печать, на всех печать… Бежим, Сережка! — и, схватив за рукав Чайкина, рванулся в коридор, чуть не сбив встревоженную Дусю, которая спешила навстречу.
Чайкин на ходу высвободил рукав и направил с Ручьевым Нину, а сам остановил толпу и объяснил, стараясь быть спокойным:
— В банк нам надо, выплатной же день, не успеем, а вы окружили, задерживаете…
— А зачем директору в банк, туда один кассир ездит.
— Правильно, кассир. Но сегодня мы втроем должны, иначе не дадут: печать он потерял. Несчастный случай, понимаете?
Сердитые, негодующие, злые, гневные, разочарованные, недоверчивые голоса полетели ему вслед, как камни:
— Знаем мы эти случаи, бюрократы!
— Он директорским замом стал и хозяина прикрывает.
— Известно: какой Сам, такой и Зам.
— Я, понимаешь, тридцать лет на руководящих должностях, и, извини-подвинься…
— Ну нет, я новые мясорубки не отдам!
— Целый концерт для него дали, а он печать не ставит!
— Я не виновата, я с утра просила бумагу на металлолом…
— Вот вы пренебрегаете моей мыслью о том, что человек состоит из трех частей, а между тем если хоть одна часть, например голова…
X
В отделении Госбанка они рассредоточили свои силы. Нина побежала в кассу, чтобы малость задержать кассира — время выдачи уже истекло, — а Ручьев с Чайкиным отправились к самому управляющему.
Рогов-Запыряев занимался производственной гимнастикой, стоял спиной к двери и не сразу заметил их.
— Раз-два, раз-два, раз-два, — размахивал он руками в черных нарукавниках. — А теперь присядем — раз. А теперь встанем — два. Ра-аз. Два-а-а. Ра-аз. Два-а-а. Этот Илиади умный, бестия: человек состоит из трех частей. Молодец, правильно. Все части надо развивать, все должны работать дружно, как в машине. Раз, два. Раз…
–. Извините, — прервал его Чайкин, — мы не знали, что вы тут занимаетесь. Гимнаст, можно сказать, спортсмен…
— Вам и не положено знать. — Рогов-Запыряев сердито обернулся. — Зачем пришли? Приемные часы окончились, порядка не знаете? — Розовая лысина вспотела, он вытер се нарукавником и сел за стол. — Ну?
— Денег не дают, — объяснил Чайкин и показал на задерганного Ручьева: — Директор новый, первый день, а конец полугодия, запарка, ошиблись.
— Ты, Чайкин, не темни, знаю я тебя. Прикидываешься робким, на жалость бьешь, а сам… Говори, что случилось?
— Подпись у него малость загуляла, не сошлась с образцом.