Громовая жемчужина
Шрифт:
Полянка вдруг взорвалась ослепительным многоцветным фейерверком, вспышкой ужасной боли. Киму показалось, что вспыхнул сам мозг, а в правый глаз вонзилось пылающее копье.
— Лиу, ты совсем рехнулся?!
— Быстро доставай стрелу! Он же сейчас умрет!
Испуганные крики доносились словно издалека, и уже не имели никакого значения. Кажется, Кима сняли со столба, вроде бы пытались что-то сделать с глазом… ему было уже все равно. Фейерверк сменился непроглядной темнотой, и боль прекратилась.
Глава 15. Исцели себя сам
…Киму чудится, что он —
Издалека доносится тихий речитатив. Кто-то поет, почти приговаривает, тянет на одной ноте полузнакомые слова:
«…есть Небо, а есть Земля, а между ними пустота, подобная кузнечным мехам — вроде и нет ничего, а не устранишь, и чем сильнее давишь, тем больше становится…»
«Что это за канон? Я в монастыре?» Ким открывает глаза — перед ними колышутся яркие, веселые радужные полосы. Закрывает глаза — и перед ними снова танцуют пестрые ленты, радуют глаз чистыми красками.
«Или лепят из глины кувшин — вот донце, вот стенки, а между ними пустое место — не устранишь, и вся польза от кувшина — в ней, внутренней пустоте…»
«При чем тут внутренняя пустота? Разве я кувшин?»
Разноцветные полосы вдруг заводят хоровод, все быстрее и быстрее. Ким чувствует: это не мир завертелся вокруг него, а сам он кружится, прилепленный донышком к гончарному кругу. Руки мастера едва касаются его края, поскрипывает приводной ремень. Пахнет болотной водой и сырой глиной.
— Сосредоточья на центре. Чуть сильнее надавишь, и стенка будет слишком тонкой. Чуть слабее, и равновесие нарушится. И станешь снова бесформенным куском серой глины, сомнут тебя и бросят под ноги… И только боги знают, когда снова кто-то заинтересуется тобой, подберет с земли, отмоет от сора и положит на круг… Так что старайся. Будь очень аккуратен.
Теперь Киму кажется, что это он сам лепит на круге кувшин, осторожно обнимает его двумя руками. Глина растекается между пальцами.
— Не нажимай! Никакой спешки! Но и останавливаться тоже нельзя. Быстрее или медленнее, итог один — преждевременная гибель. Нет ничего слабее и податливее человеческой плоти… Что ты уставился на круг?! Подними глаза! Пусть руки работают сами. Они лучше знают, как надо!
Горшок растет. Безо всяких усилий Ким придерживает его, едва касаясь ладонями, и он кружится, тянется вверх, как молодое деревце. Сила вращения наполняет и раскрывает его изнутри, а руки удерживают форму.
— Ты совсем молод и полон жизненной силы. Надо просто удержать ее, не дать вытечь из ран. Сначала удержать, потом направить, и твое тело само исцелит себя. Ты же монах — неужели тебя этому не учили? Не верю… Обратите внимание, мальчики, я почти не вкладываю собственных усилий — раненый всё делает сам. Одного я не пойму: почему никто из вас не сумел проделать в лесу то же самое?
Разноцветное пространство наполнилось ропотом смущенных оправданий.
Ким поморгал глазами, но ничего не изменилось.
Пятна
— Ага. Действие волшебных грибов начинает проходить, — раздался голос, на этот раз — прямо над его головой. — Раненый открыл глаза… но он все еще не вполне осознает себя. Обратите внимание на характерную бессмысленную улыбку…
Ким, блаженно улыбаясь, снова погружается в мир грез. Он не понимает, кто это говорит — вон то салатное облако или эта золотая пыльца. Да ему, в общем-то, все равно.
— Раны закрыты, ткани соединились, ток крови восстановлен… Нет, мы еще не закончили. Осталось самое главное. Горшок цел, но непрочен, а пока он непрочен, он бесполезен. Его надо еще обжечь, иначе он разрушится после первого же употребления. Что нам нужно? Укрепляющее пламя. Ну, кто хочет попробовать? Давай-ка ты, Лиу, — опозорился, исправляй…
Внезапно всю сущность Кима охватило пламя. Кровь вскипела в жилах. Сухое, чистое, жестокое пламя. Затем — горячая волна боли…
Ким закричал, попытался выскочить из огня, но его подхватили за плечи и бросили обратно. Пламя схлынуло, боль отступила, цветные пятна поблекли и угасли.
Ким очумело посмотрел по сторонам и обнаружил, что лежит на кровати в просторной чистой комнате со стенами из переплетенных прутьев. Рядом с ним на низком прямоугольном столике, потрескивая, горит светильник, углы комнаты тонут в темноте. Вокруг его ложа сидят давешние «небесные отроки» — уже без раскраски, с чисто вымытыми взволнованными лицами, — и какой-то немолодой мужчина с гладко выбритым подбородком, в строгом синем кафтане. Целитель? Наставник?
При виде мальчиков Ким тут же вспомнил, чем закончился его неудачный бой, — «Он выстрелил мне в глаз!» — и схватился за лицо. Но, наверно, все же этот Лиу промахнулся — оба глаза видели одинаково. Кожа вокруг левого припухла и болела, но не больше, чем после обычного синяка. Морщась, Ким коснулся ключицы и нашел небольшую неровность на коже, словно от старого шрама. Осмотр раненой руки показал, что никаких следов ранения там нет вообще.
— Очнулся!
Кто-то сунул ему в руки бамбуковое коленце с водой. Ким жадно напился.
Мальчишки загалдели.
— Скажи что-нибудь!
— Пошевели правой рукой!
— Посмотри на меня правым глазом!
Мужчина в синем кафтане унял их, молча подняв руку. Его властные манеры и прямая спина плохо сочетались со скромным, почти монашеским нарядом. Киму стало неуютно под пристальным взглядом его маленьких черных глаз. Он подумал, что этот человек похож не на целителя, а уж скорее на чиновника, инспектора или судью.
— Сегодня днем вы меня опозорили, дети Луны, — заговорил целитель, не меняя застывшего выражения лица. — Что за достижение — вчетвером изувечить беглого монаха? Разве вы забыли Пятое предписание? Дон?