Иван Болотников Кн.2
Шрифт:
«Чуток полежу — и встану. Надо скит искать… Там отшельница Исидора… А вот и пустынь. Какой причудливый терем!.. Афоня Шмоток встречу. Махонький, неказистый, взъерошенный. В одной руке хомут, в другой — уздечка.
«Долгонько ты, Василисушка. Беги в терем!»
«Пошто, Афанасий?»
«Воевода ждет. Воевода Иван Исаевич».
Охнула — и птицей в терем. Сенями, гульбищами, переходами, и все наверх, наверх. Лесенке нет конца. Но сколь вдруг паутины! Будто сеть рыбачья вяжет по рукам
«Иванушка! Иванушка! Где ж ты? Помоги!»
Богородицкое взгорье. Круча под самыми небесами, далеко, далеко внизу — озерцо, охваченное шлемовидными елями. Из озерца вздымается на длинногривом белом коне Афоня Шмоток. В руке его огненный факел. Да это же кочедыжник! Как он горит, как играет, как слепит глаза! Афоня подлетает к круче, рвет Василису из паучьих пут. Паук не выпускает, сжимает клещами. Она ж бьется, кричит…
— Очнись, очнись, девонька.
Подняла глаза и в страхе зажмурилась.
— Да очнись же!
Очнулась, испуганно вскрикнула. Перед ней — баба Яга! Косматая, согбенная, с длинным крючковатым носом; подле — ступа с помелом.
Сотворила крестное знамение.
— Сгинь, сгинь!
Баба Яга тихонько рассмеялась.
— Эх заспалась, девонька. Аль что дурное привиделось? Кричала прытко.
Василиса поднялась, ступила Из-под солнца под тень березы. И вовсе не баба Яга. Маленькая седенькая старушка в темном монашеском одеянии; в руке плетеный кузовок, набитый пучками трав. Лицо доброе, улыбчивое.
— Уж не ко мне ль путь торишь, девонька?
— Тебя не ведаю… Иду ж я к отшельнице Исидоре.
— Так то ко мне, — вновь улыбнулась старушка. — Сон мне намедни привиделся — гостья будет. Сон-то в руку… Идем, идем, девонька.
Василиса растерянно оглянулась. Не диво ли? Никак отшельницу сам бог послал.
— А где ж скит твой, бабушка? Далече?
— Эва… Да вот же, на поляночке. Вот мое обиталище. Заходи, девонька.
Надо же! Заснула подле самого скита.
Изведав, что гостья пришла из Москвы от бабки Фетиньи, отшельница порадовалась:
— Жива еще Фетинья. Бывало, кажду Троицу приходила в скит помолиться. А тут пятый год не показывается. Мнила, преставилась раба божия.
— Неможется ей, едва бродит. Велела поклон передать да чтоб помолилась за упокой на Великий пост.
— Помолюсь, — вздохнула отшельница. Кроткие, усеянные мелкими морщинами глаза ее пристально глянули на Василису. — Ведаю, зачем пришла, девонька. Ну да о том опосля сказ. Допрежь откушай.
Напоила, накормила Василису и молвила:
— Чую, не грехи пришла замаливать. Иное душу твою гложет.
— Иное, бабушка. Неведение замучило. Жив мой суженный или сгиб
— А что ж Фетинья? Она-то горазда. Сколь людям, чу, открыла.
— Всяко гадала бабка Фетинья. Не сподобило.
— Так и подумала… На Звень-поляну Фетинья послала. Сон-то в руку, — с задумчивой печалинкой высказала отшельница и кивнула на божницу, освещенную неугасимой лампадкой. — Помолись, девонька, помолись господу и святым угодникам.
Помолилась.
— Чую, сердце у тебя доброе. На Звень-поляну Фетинья худого человека не пошлет, — молвила Исидора и сняла с киота малый позеленевший от времени, медный образок.
— Возьмешь с собой богородицу. Сия икона с Белозерской обители, из кельи святого великомученика Зосимы, что ходил с ней за тридевять земель в Царьград, ко владыке Вселенному. Бери, сохрани, и помоги тебе творец небесный.
— Спасибо, матушка Исидора, — низехонько поклонилась Василиса.
Отшельница подала посошок.
— А теперь в путь, голубушка. Посошок-то рябиновый, его черти боятся. Без него — ни-ни!
Чуть отошли от скита, и дорожка оборвалась. Лес стоял сплошной стеной, темный, замшелый, недоступный.
— А куда ж дале, матушка? — недоуменно глянула на отшельницу Василиса.
— Есть тропка заветная, — успокоила Исидора и, раздвинув колючие ветви, нырнула в чащобу.
Сколь пробирались, Василиса не ведала. Тропка была настолько узкой, петлявой и неприметной, что Василиса диву давалась, как это не заплутает в таких дебрях скитница!
Становилось все глуше и сумрачней, а вскоре и вовсе стало темно. Над самой головой что-то громко и протяжно застонало.
Исидора перекрестилась, присела на валежину.
— Экая напасть. Не повернуть ли вспять?
Голос скитницы показался Василисе напуганным. Ужель оробела отшельница, ужель не доведет ее до Звень-поляны?
— Нет, нет, матушка Исидора! Веди дале.
— Вот и добро, девонька. Одержима ты. Доведу, — обадривающим ласковым ручейком выплыли из тьмы слова отшельницы.
Василиса села рядом; рука старушки легла на ее плечо.
— Одержима, — довольно повторила скитница. — Вот то и славно, славно, девонька. Звень-поляна хилого духом не примет… Отдохнем маленько.
— Идти бы надо, матушка Исидора. Ночь!
— Да ты успокойся, девонька, не тормошись. Пришли мы. Дай-ко руку. Идем.
И десяти саженей не прошли, как лес поредел, раздвинулся, и перед Василисой предстала небольшая округлая поляна, высеребренная лунным светом.
— Звень-поляна, — прошептала отшельница и пала на колени; истово закрестилась, забормотала молитвы.