Капитали$т: Часть 2. 1988
Шрифт:
— Вы смотрите аккуратно, — с улыбкой говорит Серега, — у тебя уже одна дырка есть в брюхе, это контингент такой, что за ними не заржавеет.
— Порядка нет ни хрена! — с досадой говорит Андрей. — Менты вообще мышей не ловят, не справляются! Развели не то Гарлем, не то Чикаго! Нормальный человек уже не может домой спокойно дойти. У женщин сумки вырывают, серьги, кольца обручальные снимают. Да и у мужика, если пьяного поймают, все что можно снимут и вытянут.
— А бухают просто по-черному, — Матвей укоризненно качает головой. — Пьют такую дрянь, что на нее смотреть страшно, не то что пить! Одеколон пить, это как вообще?! У меня недавно
Мы поднимаем тост за здоровье присутствующих. В бокалах чудесное грузинское, купленное за фантастические деньги, но это не имеет значения. У нас праздник. Мы процветаем.
Мы процветаем. Полоса удач, все получается, подводных камней нет, энергия, кайф, адреналин. У нас уговор — половину приходящих денег откладываем, а половину делим и тратим, как захотим. Я отдаю матери пять тысяч просто так, на хозяйство, и мать кладет их на книжку. На черный день. Проще было выбросить. Серега покупает золотую цепь граммов на семьдесят и громадный золотой перстень. И сразу становится похожим на цыгана. Я шучу — нужно еще вставить золотые зубы. Валерик покупает телевизор «Панасоник». Я держусь, крупных покупок не делаю — нужные мне вещи все еще не изобрели…
Нам везет — предоставляется случай решить транспортный вопрос. Две машины — «восьмерка» и «нива». Посредник просит двадцать шесть тысяч. Мы не торгуемся, оформляем машины на кооператив. На оформление приводим с десяток спортсменов, на всякий случай, для страховки. Произвели впечатление на посредника, который чуть не сбежал, решил, что машины хотят отнять силой. Очень радовался, когда понял, что машины никто отнимать не будет.
Мы с Валериком получаем права — один звонок, два ящика коньяка и символическая сумма наличными.
— Прекрасная страна… — говорит Валерик. — Ничего нельзя, но все можно!
— За два ящика бухла можно даже немного больше, чем все, — усмехается Серега.
В городе все время кто-то кого-то бьет или режет, стреляют пока редко. Наши спортсмены нарасхват — большинство бросили заводы и фабрики, занимаются охраной зарождающегося класса буржуазии. Охраняют рестораны, магазины и конторы, которые еще только начинают называть как в Америке — офисами. Парни чувствуют запах легких денег и входят во вкус — им тоже хочется вечера проводить в ресторанах и купить новую мебель. Некоторые начинают предлагать свои услуги по охране даже тем, кто в них не нуждается. И делают это весьма активно.
— Слыхал? — говорит мне Валерик. — Наши боксеры чего учудили… Создали с блатными коалицию. Сначала те приходят и просят сразу много, угрожают, показывают ножик и учебную гранату. А потом уже появляются наши — хорошие и добрые, просят совсем немного, говорят — защитим, поможем, грудью закроем! Кооператоров, которые мебелью занимаются на Социалистической, таким образом обработали. И автомастерскую на Буденного. Потом бабки делят.
Мы никому не платим и ни с кем не враждуем. Валерик с Серегой знают всех спортсменов, которые начали двигаться в набирающем обороте рэкете. Я знаком с главшпаном Володей Седым, хоть и не при лучших обстоятельствах, но все же. И еще, у меня визитка начальника городской милиции.
На политическом горизонте загораются новые звезды. В Москве, говорят, есть какой-то Ельцин, который против зажравшейся партийной номенклатуры и всего плохого и за простой народ. Чего-то он там даже выступает то перед нашими журналистами,
Глава 22
Я сижу в салоне «восьмерки». Рядом со мной — Екатерина Петровна, наша известная городская ясновидящая. Вид у Екатерины Петровны — так себе, она почему-то здорово сдала за последнее время, хоть и не пьет теперь. Она похудела, под глазами круги и вообще, в ней словно что-то сломалось…
— Вам бы отдыхать чаще, — говорю я.
— Некогда, — говорит она безразлично. — Люди. Идут, идут и идут…
— Желают знать, что будет? — спрашиваю я с улыбкой.
Она не улыбается в ответ.
— Люди потеряли опору, — говорит она строго. — Хотят определенности и… Им страшно. Всем очень страшно. Я же вижу. Они спрашивают разное — кто про мужа, кто про любовника, кто про работу… Но на самом деле все спрашивают одно и то же — а что со мной теперь будет? От страха спрашивают, потому что будущего хоть и не знают, но чувствуют. И побежали — по гадалкам, бабкам и астрологам. А иные — в церковь. А многие просто пьют, чтобы страх заглушить, потому что невыносимо иначе жить…
— От страха, значит… — говорю я задумчиво.
— От страха, — подтверждает она. — Все чувствуют, одни сильнее, другие очень слабо… Что-то будет. Может быть, ядерная война…
Я с улыбкой мотаю головой.
— Нет. Ядерной войны точно не будет, что вы в самом деле… Во всяком случае, не сейчас.
Она смотрит на меня с интересом.
— Странный ты парень… Странный!
Уж кто бы говорил, думаю я, но вслух отвечаю:
— Об интервью договорились уже?
Она кивает.
— Придет корреспондентка. Что мне нужно будет рассказать?
Я набираю полную грудь воздуха. Очень тяжело произносить слова, касающиеся будущего. Буквально приходится выталкивать из себя. И я выталкиваю:
— Землетрясение. В Армении. Этой зимой. Очень разрушительное. Несколько городов почти полностью… Точной даты не помню. Если хоть кого-то удастся спасти… Хоть одного человека… Понимаете?
— Куда мы лезем… — шепчет она в отчаянии. — Господи, куда мы лезем, зачем?.. Ты же не знаешь ничего, не знаешь!
Я устало пожимаю плечами.
— Можем ничего не делать и ни во что не вмешиваться. Пусть идет как идет. Погибнет сколько-то там тысяч, да и хрен с ними.
— Ты не понимаешь! — отчаянно шепчет она. — Так ничего не получится, ничего! Оно защищено, очень сильно защищено! Как… я не знаю! Как сокровища Эрмитажа!
— Что — оно? — удивляюсь я.
— Будущее, дурак! — ее отчаяние достигает апогея.
Я долго молчу.
— Есть книга одного писателя американского, — говорю я. — Там про психбольницу. И один парень, косящий под психа, взбунтовался против системы. И решил разбить пуленепробиваемое стекло, с помощью одной тяжелой штуки, пульта управления. Он попробовал ее поднять, но не смог, хотя был очень сильным парнем. Штука была реально тяжелая. А все психи смотрели, как он это делает и держали пари, получится у него или не получится. И вот, у него ничего не вышло. И в конце этот парень посмотрел на психов с презрением и сказал: «Ну, я хотя бы попытался». Он попытался. И я тоже попытаюсь, пусть даже ничего не получится, пусть вес заведомо больше того, что я в силах поднять. Я попытаюсь спасти кого-нибудь, и будь что будет.