Кодекс скверны. Разжигая Пламя
Шрифт:
– Ты же слышал, что сказал хозяин, – с наигранной досадой вздохнула она, приблизившись к его губам настолько, что чувствовала горячее дыхание. – Право, не возвращаться же с пустыми руками! Доверься мне, Вихрь, рано или поздно мы выйдем на них.
– Если что-то случится с моей сестрой, я утоплю тебя в твоей же поганой крови, – он говорил тихо, но оттого слова его прозвучали ещё более грозно.
«Или я тебя, милый, – усмехнулась она про себя. – Или я тебя…»
– Ничего ей не будет. Ты же знаешь, как она дорога хозяину, – Девятая коснулась его щеки языком, медленно
Со стороны казалось, его не трогали ни заверения, ни ласки, но она чувствовала, как сердце его билось всё сильнее.
– Оставь свои игры при себе, ищейка, – голос Вихря был полон презрения.
– Игры? – она слегка прикусила ему нижнюю губу и улыбнулась. – Никто с тобой не играет, сладкий. Разве тебе не понравилось в прошлый раз? Или бережёшь себя для своей ненаглядной сестрички?
– Что ты сказала?! – схватив за волосы, он запрокинул её голову назад. – Ещё раз заикнёшься об этом…
Девятая тихо рассмеялась:
– Ты такой милый, когда злишься! М-м-м… Это так заводит!
Ей нравилось наблюдать, как Сила одурманивала жертву, как расширялись зрачки, как учащался пульс, а дыхание становилось прерывистым и глубоким. То же самое происходило сейчас и с Вихрем.
Он отпустил её волосы, растерянно глядя в глаза. Всё ещё борется, пытается избавиться от наваждения.
«Нет, мой хороший, это бесполезное занятие», – Девятая впилась пальцами в его спину, прижалась к груди, коснулась его губ, заманивая своим дыханием. Он ответил на поцелуй, сначала неохотно, преодолевая в своём уме только ему известные преграды, но с каждой секундой страсть нарастала. Почувствовав его желание, упёршееся в низ её живота, она улыбнулась: куда ему бороться с этим!
Конечно, Вихрь – не Он, но жажду нужно утолить хотя бы ненадолго, иначе можно сойти с ума. Побыстрее бы всё прекратилось! Мальчишка уже начал сниться ночами, и интуиция подсказывала, что затягивать со всем этим чревато.
Осторожно, чтобы не задеть ещё незажившую рану на плече, Девятая стянула сорочку, обнажая маленькие налитые груди. От жара её тела, казалось, плавился воздух. Она наслаждалась энергией, в которую оба погружались с головой, будто в воды Рубинового моря.
Вихрь застыл, не в силах отвести от неё взгляд. Его борьба с собой так забавна, но искушение слишком сильно – даже для него.
– Хочешь меня? – пряжка ремня тихо звякнула, штаны скользнули вниз до самых щиколоток.
Небрежно отшвырнув мешавшую одежду, она провела пальцем по его животу, призывая к действию.
И прикосновение сработало как сирена, объявляющая начало боя на Арене. Утратив остатки контроля, он грубо развернул её, прижал лицом к стене. Плечо пронзила резкая боль, острый камень впился в щёку, оцарапав кожу.
Сдавив рукой её горло, Вихрь носком сапога ударил по лодыжкам, раздвигая ноги, и рывком проник до упора.
Нежности от него не дождёшься. Впрочем, как и от других. Презрение, граничащее с ненавистью, ощущалось в каждом прикосновении, в каждом толчке. Чувствовалось, как он злится на своё желание и оттого желает её ещё больше.
Зверёк попался в капкан.
Зато её жажда постепенно стихала.
Вихрь владел ею напористо, с животной страстью, ведомый слепым инстинктом, что пробудила Сила. Напряжение возросло до предела, в порыве он прижался к ней. Шею обдало жаром его дыхания, пальцы сдавили горло настолько, что не продохнуть. Из груди вырвался приглушённый стон, и Девятая ощутила, как внутри запульсировало, разлилось, отзываясь щекочущей истомой.
– Ещё раз проделаешь это, и я придушу тебя, как шавку, – придя в себя, шепнул он ей на ухо и разжал пальцы. – Лучше подыщи себе другую игрушку, сучка. Не хочу потом отчитываться за твой труп.
Девятая судорожно задышала, жадно ловя ртом воздух. Когда дыхание наконец-то выровнялось, она мрачно усмехнулась:
– Не волнуйся, милый, скоро я оставлю тебя в покое.
– Я тебя предупредил. Нужно было их ещё на Тракте добить, зря повёлся на россказни о твоём хисте.
Захватившее его наваждение уже рассеялось. Серые глаза снова обрели прежний холод, а на губах читалась ненависть, смешанная с отвращением.
– Рано или поздно я найду его.
Вихрь зло сплюнул:
– На твоём месте я бы поторопился.
– Оставь свои угрозы при себе, мой сладкий, – Девятая оскалилась. – Я ведь и укусить могу.
Он насмешливо фыркнул и, пнув сапогом перекладину кровати, вышел из загона.
– Самовлюблённый кретин, – прошипела она, одеваясь. – Не зря хозяин держит тебя на коротком поводке!
Со стороны столовки послышался колокольный звон, созывающий всех на обед. Заправив волосы под капюшон, Девятая пригладила смятую одежду, накинула куртку и вышла во двор. Морозный воздух защипал кожу на лице, изо рта вырвался клуб пара.
Поёжившись, она направилась к столпившимся у порога желторотикам, галдящим в ожидании кормёжки. Регнумский терсентум не сильно отличался от опертамского, в котором она выросла: та же столовая, те же загоны и плётчики, те же ежедневные выпасы, на которые, к счастью, уже не нужно было приходить.
Когда её распределили в ищейки, она была по-настоящему счастлива, несмотря на общую ненависть осквернённых к «железномордым». В нагрузку к охоте её группу обучали следопытству, а спустя два года – грамоте, сложному счёту, социологии, географии и прочему, что требовалось знать ищейке. И во всех предметах Девятая преуспевала лучше других, чем, естественно, весьма гордилась.
Когда заступила на службу, её отправили в Южный Мыс, а через год, за заслуги, перевели обратно, в Опертам, а вскоре назначили старшей. Неудивительно, она всегда была на уровень выше своих соратников, избранных Легионом на такую почётную должность.
Теперь ей часто приходилось мотаться по всему Прибрежью, и это не могло не радовать: всё лучше, чем кланяться в ноги напыщенным высокородным и охранять их никчёмные тушки. Как бы ни презирали ищеек, а всё же именно они – непризнанная элита среди осквернённых, особая категория с особыми правами.