Крымский Джокер
Шрифт:
— Забудь эту фамилию. Навсегда, — и добавила чуть слышно, — если жить хочешь…
Толстый проснулся в купе поезда «Киев — Симферополь», и первым делом побежал в туалет. Выпитые им на вокзале в бистро три больших бокала пива настойчиво просились наружу. В дальнем туалете было занято. А в туалет возле купе проводников ломиться не было смысла — он с самого начала пути был закрыт. Но отлить хотелось просто невыносимо.
Володя прошёл в другой вагон, оказавшийся плацкартным. Здесь ему повезло — прямо перед ним из туалета вышла женщина с ребёнком. Толстый залетел в дверь
Мимо проносились украинские сёла, плотно укрытые первым снегом. Огромные белые поля, напоминающие арктические пустыни, чередовались с ветвистыми сказочными деревьями дремучих вековых лесов. Так он и простоял, вглядываясь в пролетавшие пейзажи, пока не докурил.
И когда уж совсем собрался выйти из тамбура, его внимание привлекла интересная картинка. Возле закрытого переезда друг за другом стояли роскошный сверкающий джип «лексус» с киевскими номерами, и, непонятно как перемещающийся в пространстве трактор на кривых колёсах, забрызганный навозом по самую крышу.
Володя проводил глазами странную парочку. Потом бросил окурок в консервную банку, приделанную к решётке стекла, и подумал:
«Вот он, символ нашей эпохи. Блеск и нищета.… А переезд закрыт. И для первого и для второго. Поэтому и приходится им мириться с таким соседством. Один смотрит на сверкающего мощного соседа с завистью пьяной и лютой. А тот, в свою очередь, с отвращением и презрением поглядывает на какое-то странное, всё в гавне, существо, расположившееся рядом. Конечно, из такого соседства мало что хорошего может получиться. А моё где бы было место на этом переезде? Где-то посередине, пожалуй. Хотя теперь на своём новом «Пассате» я вполне могу и рядышком с «лексусом» пристроиться! Но это же всё иллюзии — переезд всё равно для всех закрыт!»
Пофилософствовав таким образом, он открыл дверь в переход между вагонами, набрал полные лёгкие свежего морозного воздуха, резко выдохнул и не торопясь пошёл в своё купе.
Там Володя завалился на мягкий диван, свесив в сторону обутые ноги.
В спешке на вокзале, Толстый схватил билет в спальный вагон, и теперь об этом совсем не жалел. Вагон оказался почти пустым. Соседнее место было не занято, и поэтому можно было всласть отоспаться. И привести в порядок мысли, перемешанные в весёлую пьяноватую кашу событиями последних двух дней.
«Может, всё-таки надо было остаться? Хотя бы до вечера.… А то как-будто с поля боя бежал. Хотя, с другой стороны, я работу свою сделал. Интересно, как там Витёк? — Костров посмотрел на часы. — Наверное, уже собрался в консульство… Сколько ж ему бабок в этих штатах отломилось, если он такие суммы направо-налево раздаривает? Ну да ладно… Мне тоже дико подвезло! Жалко только любимый термос забыл в машине. Ничего — пусть теперь Лосевич чайку из него похлебает…»
Володя присел и уставился в окно, положив под спину подушку. Незаметно, под стук колёс, он задремал.… И стали сниться ему хорошие и добрые слова.… Это было необъяснимо и непривычно — как могут сниться слова? Но он читал их во сне с тихой грустью, как когда-то читал своей первой девушке свои стихи. Вместе с исписанными листками в сновидении что-то хорошее уходило от него навсегда, и он это чувствовал…
«…
Редко попадается живая холодная земля под полуразвалившимися домами и сараями.
Грустно…
Вечер не проходит, он лишь притворяется утром, чтобы люди вставали с лежбищ и уныло брели на работу. А затем следует короткая вспышка ночи, — и новый день затягивает тебя в трясину. И нет от него спасения.
Куда ведёт эта странная дорога?
Но для меня это привычное зрелище, — я родился и живу здесь. Это мои дороги и мои деревья. Терпеливо потягивая тягучий коктейль будней маленького городка, я смотрю сквозь мокрое стекло витрин на пустоту невзрачных улиц и понимаю, что это не сон.
Сны всегда пестрее, ярче. И мне так нравится их ласковая и жестокая обманчивая прелесть!
А сейчас я вижу небо, проржавевшее насквозь от бесконечной влаги, и мне кажется, что я на планете дождей. А может это так и есть?
Хотя нет — я хорошо помню эту планету. Там тоже сыро и мокро, но совсем не так, как здесь. Там нет грусти, что тонкой паутиной вплелась в букет опавших листьев. И там совсем нет людей.
А вот и они… Смешно смотреть, как они пытаются укрыться от дождя, и как они беспомощны перед мокрым снегом. Бедные неуклюжие создания!
Они когда-то потеряли любовь, и теперь пытаются найти её там, где она никогда не расстилала свой чудесный ковёр. И бегут печальные воды слёз людских, омывающие острова времени.
Где-то недалеко гуляет ветер моих воспоминаний. Нежно и ласково его горько-сладкие дуновения трогают моё лицо. Бог мой, зачем так неуловимо ускользает от меня время!
Я очень часто склоняюсь, чтобы подобрать невидимое, и часто молчу, чтобы услышать неслышимое. Оно где-то рядом, я это знаю, — но это «рядом» ведь так далеко…
И снова видится мне тот чудный город, который я оставил когда-то. Там и сейчас светит солнце, и тени не становятся длиннее, когда из-за моря подкрадывается ночь.
О, эта ночь, что вобрала в себя столько звуков! Неужели ты не узнаёшь меня, твоего частого гостя и покорного слугу? Прими же меня вновь в свои объятья и расскажи о Вечности. Я уже выучил столько песен, пропетых тобой, что их хватит на полмира. Я давно выучил столько слов из твоих сказок, что теперь могу болтать не смолкая. Я сменил столько нарядов и масок, что их хватит на три жизни!
Но где же ты, моё настоящее отражение? И почему вода помутнела в колодце, и в покинутых комнатах на стенах нет ни одного целого зеркала? Вновь память блуждает среди развалин моего города, где тлен и мрак царствуют отныне, и мне грустно…