Кто такой Ницэ Пеницэ?
Шрифт:
— Всё купил? — сразу же налетела на меня Санда. — Помидоры выбрал хорошие? А картошка крупная? — засыпала она меня вопросами.
Как видно, мои покупки ей понравились, потому что она спокойно опорожнила корзинку, не сделав никаких замечаний.
— Сколько у тебя осталось сдачи? — неожиданно спросила она, старательно отмывая помидоры под краном.
— Одиннадцать лей, — тихо пробормотал я, вытаскивая злополучную десятку.
— Ладно, держи их у себя, вернёшь позже, — перебила меня Санда. — У нас теперь тысяча дел! Помоги почистить картошку.
Я ничего не успел ответить, как она сунула
Я быстро всё закончил, посмотрел, как Санда переложила картошку в другую кастрюлю на плите, и собрался уже уходить, как вдруг она остановила меня и сказала:
— Флорикэ, отдай сдачу!
Что-то холодное, словно ящерица, скользнуло у меня по спине. Я вынул деньги. Сестра взяла их, повертела в руке…
Я чувствовал, что меня прошибает холодный пот.
— Ты хотел пойти сегодня утром посмотреть «Графа Монте-Кристо», не так ли? И рассердился, что я не дала тебе денег, правда? Признайся, Флорикэ, ты, наверно, подумал, что у тебя злая сестра? Да, да, я это вижу по твоим глазам… Так вот, чтобы ты так не думал, возьми эти десять лей и иди смотреть фильм. Ты сегодня вёл себя хорошо, сходил на рынок, почистил картошку… Билет в кино стоит две с половиной леи, а ещё две с половиной останутся тебе на мороженое. Значит, Флорикэ, пять лей принесёшь обратно.
Я, должно быть, просто окаменел и пришёл в себя лишь тогда, когда она сунула мне в руку злополучную десятку.
— Тебе не верится? Ты действительно считаешь меня такой злой, Флорикэ? — Санда расчувствовалась и поцеловала меня в лоб. — Видишь, когда ты себя хорошо ведёшь, мы с тобой можем быть друзьями.
Я продолжал стоять как столб.
— Ну, теперь иди, сеанс начинается в одиннадцать. Остаётся только десять минут, — добавила она, посмотрев на часы. — Если поспешишь, ещё можешь успеть, только не опаздывай к обеду.
Я вышел из кухни совсем растерянный. Что бы я ни делал, эта проклятая десятка никак не хотела со мной расстаться… Пристала, как репей.
«Спасибо, милая Санда, ты очень щедра, — думал я. — Только где я раздобуду те пять лей, которые должен тебе возвратить?»
Выпутывайся теперь, Пеницэ.
И вот я брожу по улицам вокруг нашего дома и ничего не могу придумать… Как это верно говорится: «Из огня да в полымя»… Не знаю, сколько времени я бродил, но вдруг слышу, что меня кто-то окликает. Поворачиваюсь и вижу: это возвращается домой Тома. Он набросил на плечи пиджак и шел, весело насвистывая:
— Куда идёшь, Флорикэ?
— В кино, — пробормотал я машинально.
— И, наверно, у тебя нет денег, — добавил Тома.
— Нет, — ответил я тихо. — Мне нужны пять лей… Тома пристально посмотрел на меня.
— Ого, твои потребности выросли! Раньше ты просил у меня только три леи. Ну да, — улыбнулся он, — ты пользуешься случаем, чтобы добыть деньги и на мороженое. Ладно, так и быть, дам тебе пять лей! Только
Он дал мне деньги, похлопал по плечу и направился к дому. Пока он не вошёл в калитку, я не сводил с него глаз, разглаживая полученные деньги… Мне никак не верилось, что всё это правда. Будь у меня даже сто лей, я бы так не радовался, как этой спасительной пятёрке.
До четверти второго, когда, по моим расчётам, заканчивался сеанс, я весело прогуливался по улицам. Хорошо ещё, что Гаврилаш рассказал мне подробно всю картину. Теперь я не боялся никаких расспросов. И всё-таки, когда я подошёл к дому, я очень жалел, что так и не посмотрел «Графа Монте-Кристо»… Зато как хорошо было предстать перед Сандой с чистой совестью и вручить ей целенькую пятёрку с серией — со всем, что полагается. С этими мыслями я влетел в кухню, где сестра как раз снимала с огня суп, и весело закричал:
— Санда, милая, спасибо тебе за картину! А мороженое было просто чудесное!
Но Санда повернулась ко мне, красная от обиды, и закричала:
— Значит, вот ты какой, господин Флорикэ? Ласковый телёночек двух маток сосёт? Я знаю всё. Ну и жадюга ты! Пяти лей тебе показалось мало, так ты попросил ещё и у Тома. Ну конечно, тебе нужно и мороженое, и кино, и лимонад, и семечки. Ненасытная утроба!
Она так кричала, словно её ошпарили кипятком.
— Так вот, Флорикэ, запомни хорошенько: ты ещё придёшь ко мне попросить денег на вторую серию «Графа Монте-Кристо»… Ни бана я тебе не дам, хоть лопни!
Нас было, пятеро
Нетрудно было узнать, сколько ребят живёт в палатке. Стоило только пересчитать наши плавки, висевшие на верёвке под самым брезентом. Плавок было пять штук, и весь день они сохли на верёвке, кроме тех часов, конечно, когда мы надевали их и уходили к озеру…
Нетрудно было догадаться и кто мы такие, и кто где спит. Об этом говорили наши вещи. Рядом с одной койкой, покрытой жёлтым одеялом, стоял зонтик (все остальные одеяла в палатке были коричневые), около другой — белый деревянный сундучок с красным крестом на крышке и старая автомобильная камера, латаная-перелатанная. В самой глубине палатки лежала груда книг и журналов, а сверху шахматная доска и, наконец, возле первой койки, у самого входа, на чемоданчике валялись в беспорядке разноцветные карандаши, белые и красные резинки, видавший виды угольник, затупившаяся точилка для карандашей и небольшая папка для рисования.
Жёлтое одеяло и зонтик принадлежали Милукэ — так его вооружила мама: не дай бог, чтобы ребёнок не попал под дождь, не простудился и не случился бы с ним солнечный удар… Ну и смеялись же мы над этим одеялом и зонтиком! Зонтик Милукэ ни разу не использовал — не пришлось, но зато он единственный среди нас укрывался ночью двумя одеялами. Правда, с него градом лил пот, но со своим жёлтым одеялом он всё же не расставался.
— А вдруг я прос-ту-жусь?.. — жалобно спрашивал нас этот маменькин сынок.