Лилия для Шмеля
Шрифт:
От ярости я не могла сидеть на месте. Однако если мерить шагами комнату — со стороны моя бодрость покажется подозрительной. Только и осталось, что подойти к окну и застыть перед ним.
Наблюдая за чужим миром, я размышляла о медальоне. Удивительно, как он вертелся. А как поблескивали мелкие камушки на корпусе? В этом мире есть магия?
Даже спокойно поразмышлять, побыть в одиночестве не дали: пришла Гилья.
— Госпожа Эндина велела забрать платье, — сообщила она, виновато опустив голову. — А еще велела накормить вас хорошо. Она даже отказалась от своей порции.
— И
— Потому что завтра вы поедете в мэрию, чтобы получить разрешение на брак. И вы должны выглядеть бодро.
«Завтра мы выйдем из дома… Я буду одета… — ухватилась я за надежду. — Обязательно сбегу! Руки у меня есть, желание выжить тоже — так что что-нибудь придумаю».
Глава 4
Ночью мне снились кошмары. Мерзкий Унд, поднимающий белую фату и тянущий противные, мокрые губы для поцелуя. Я пыталась отвернуться, но тело сковывали цепи, которые держали дети, до омерзения похожие на «жениха». С такими же злыми, морщинистыми лицами, только маленькие. А огромные крысы — свидетели нашей свадьбы — смотрели за происходящим и скалились. Весь сон я судорожно придумывала, из чего сделать дудочку, чтобы как в «Крысолове» увлечь их музыкой и утопить… Или заманить в камин, что зловеще полыхал в зале и пугал меня.
Когда сквозь сон донеслось раздраженное:
— Корфина! Ну же! — я не сразу поняла, что это наяву. Но ощутимые толчки доказали, что явь может быть не менее кошмарной, чем сон. Открыла глаза и, увидев нищую комнату, с горечью поняла — ужас продолжается. Я не проснулась у себя дома…
Свесила ноги на холодный пол, потерла сонные глаза и с трудом сдержалась, чтобы не разрыдаться от отчаяния.
— Корфина! Живее! — командовала мать, настойчиво вручая мне чашку в руки.
Угу, уже знаю, чем подобная услужливость грозит, поэтому взяв ее в ладони, я ойкнула:
— Горячая! — на самом деле чашка теплая, но надо же как-то отвлечь материно внимание.
— Все тебе не так! — сварливо процедила она. — И перестань кукситься. Радуйся, что будешь пристроена! — Тут взгляд Эндины упал на мятую складку на юбке платья, что Гилья приготовила для меня…
Пока она отчитывала нерадивую служанку, я тем временем наспех вылила две трети чая за кровать. Конечно, намочила матрас, но плевать.
Когда Эндина повернулась ко мне — чашка была почти пуста. Она довольно улыбнулась и поторопила:
— Хочешь жить в достатке — живее собирайся! Вернемся — пообедаем…
Все утро мать не переставая нудела:
— Стой перед мэром спокойно, когда нужно, улыбайся. Только попробуй выкинуть что-нибудь!
Однако чем больше она запугивала, тем тверже становилось мое решение — сбегу.
Обувь, что принесла Гилья, мать забраковала и потребовала от полусонной сестрицы, в одной сорочке наблюдавшей за нашими сборами, поделиться ботинками. Но что Дивия недовольно фыркнула, однако принесла. Но как только я надела полусапожки на шнуровке, и они сели, как влитые, зародилось подозрение, что когда-то они были моими, а одна наглая
От нервов сдерживаться было все сложнее, но чтобы не выдать себя, я молчала и смотрела в пол.
— Осанка! — напомнила Эндина, лично повязывая ленты шляпки на моем подбородке и застегивая тонкое, короткое пальтишко отороченное тоненькой полоской меха.
Я выпрямилась, и меня грубо подтолкнули под спину.
— Удачи, сестричка! — ехидно выкрикнула Дивия. — Без разрешения не возвращайся!
Так и хотелось пожелать ей возмездия, но стоило мне оказаться на улице, я застыла, рассматривая новый мир широко раскрытыми глазами.
После одиноких дней в унылой комнате шумная, оживленная улица поражала. Люди торопливо спешили по делам, рядом торговка надрывно кричала:
— Зелень! Свежая зелень!
Ей вторила другая, что толкала перед собой тележку с бидонами:
— Молоко! Свежее молоко! Му-у-у!
От неожиданного протяжного муканья я подпрыгнула. Думала, это сама торговка так голосит, народ завлекает, а оказалось, что за ней на веревочке идет корова…
Я загляделась и наступила в лужу.
— Корфина! — зашипела мать и больно сдала за руку.
Тут еще мимо пробежал мальчика с корзиной, от которой изумительно пахло пирожками.
— Пироги! Кому пироги?! Всего четвертак! Кому…
«Мне! Мне!» — хотелось жалобно пропищать, но я знала, что сегодня мне ничего вкусного не светит. Даже морковки вдоволь не наесться.
«И все из-за придурошного Флорина, разорившего семью до нищеты!»
Такая злость взяла. Хотелось вырвать руку из лап не моей матери, заявить:
«Баста! Адьос мучачос! На меня не рассчитывайте!» — и убежать, куда глаза глядят. Однако я сделаю это чуть позже, когда отойдем от дома и окажемся в более респектабельном районе. Ведь сегодня я одета прилично, внешне внушающую доверие — это поможет найти нормальную работу.
Но чем дольше мы шли, тем страшнее мне становилось. На улице, где еще клубились остатки тумана, кое-где продолжали гореть зеленые фонари. У красивых витрин дорогих магазинов двигались и крутились вывески. У кондитерской — наверно, из-за голода я больше обращала внимание на продуктовые лавки — перелистывались дощечки с рисунками пирожных, булок, тортов…
Вроде бы ничего особенного, только в этом мире еще нет электричества. А, значит… здесь есть магия!
Догадку подтверждал медальон, которым хрыч Унд проверял мою жизненную силу.
— Корфина! — зашипела мать, когда я оступилась на неровной мостовой и чуть не упала.
— Прости, мама, — пролепетала я, но было поздно: она намертво вцепилась в мой локоть — и фиг теперь сбежишь!
Мы миновали нашу узкую улочку, свернули к арке. А когда вышли из нее, я удивленно заморгала. Передо мной раскинулся большой проспект, настолько широкий, что дух захватывало.
За спиной остались узенькие, жавшиеся друг к другу, как опята на пеньке, двух-трех этажные домишки, а тут высились добротные четырех-пяти этажные здания. Чем-то они напоминали сталинки, что есть в каждом городе моего мира. Вот только ширина проспекта царская.