Лита
Шрифт:
Она только оборачивалась ко мне и говорила:
— Алешенька, я не думала. Прости.
Я шел сзади, как Литинхранитель.
А когда ты думаешь? — размышлял я не вслух. Вылетевшие слова знала бы вся деревня. Уже и так вся деревня до последнего ребенка знала, что к бабке приехала внучатая племянница Лита Лакова со своим мужем. Видимо, баба Даша или молва скорректировали, отредактировав, некорректное. Вместе спать могут только муж и жена…
Я шел сзади, рассматривая Литины ноги. И ее икры возбуждали меня. Я шел и думал о том, как в предвечерние сумерки мы взберемся по лестнице,
В сельмаге не было ничего, кроме старых конфет-подушечек, которые уже, наверное, не производят, задубевшей халвы и мороженой трески.
— А свежей рыбы у вас нет? — спросила Лита.
— А вы хотели свежую?! — спросила продавщица, оглядев ее с ног до головы.
Я вообще-то хотел другое, подумал я про себя, но не высказал эти мысли вслух.
И вечером этот вопрос, достойный пера Шекспира, обсуждала вся деревня. Но даже из замороженной рыбы баба Даша сделала жареный шедевр.
Через три дня мы уже возвращались в город. Я с содроганием думал о возвращении в Москву. О судах, следователях, обвиняемых. Я почти забыл здесь, что произошло там. Я не хотел вспоминать, невольно вспоминая.
Мы пили яблочный компот из свежих яблок, и я думал, как мне хорошо в деревне и что я никогда, совсем никогда, больше сюда не вернусь.
В последний вечер перед отъездом в клубе шло французское кино. У Литы не было ни одного не обращающего на себя внимания платья. И баба Даша дала ей короткую фуфайку.
— Чтобы твоего жениха на куски не разорвали.
Мы пошли на последний сеанс, в десять часов вечера. Шагая по местной колее, я вел ее за руку и думал. О разном, но главное: о следователе, о суде, когда же наконец будет суд? И какой срок они получат. А когда вернутся…
В клубе, в зале с деревянными скамьями, все деревенские, как по мановению волшебной палочки, вперились в нас. Ощупав ноги, икры, колени, низ платья, бедра, они поморщили носами, уперевшись глазами в фуфайку, закрывающую грудь, верх платья и часть фигуры. Ай да умная баба Даша!
— Давай сядем на последний ряд, Алеша, — тихо сказала она. Лита как-то сжалась под огнем глаз. И на глазах у всех.
Я знал, что без драки сегодняшний киносеанс физически не мог закончиться.
— Чтобы удобнее было целоваться? — пошутил я.
Под разряжающуюся канонаду возгласов, покашливаний, цыканий, вздохов мы прошли сквозь оружейную палату глаз и сели на последнюю скамью. Рядом с тремя задиристого вида парнями, которые, не стесняясь и не скрываясь, вовсю рассматривали ее.
Свет погас.
— Может, ты хочешь в другое место? — прошептала Лита.
— А в другом месте будут другие зрители, не смотрящие на тебя? Вместо экрана.
— Алеша, я же не виновата… я же в фуфайке уже.
— А я и не говорю ничего.
Она улыбнулась в темноту.
Фильм назывался «Супружеская жизнь», в котором блестяще играла молодая актриса Мари-Жозе Нат. Фильм был тоже классный, блестящего сплава. Он состоял из двух серий, в первой части показывался взгляд на супружескую жизнь глазами мужа, а во второй — глазами жены: те же самые события, истории, происшествия. Кадр за кадром переигрывалась первая серия,
Деревенские шушукаются и обсуждают каждое событие на экране, но даже это не мешает наслаждаться великой историей любви.
После кино трио, сидевшее рядом, сопровождает нас по пятам. Громкие возгласы, оценки долетают сзади. Темень — египетская, хоть глаза выколи, как в Варфоломеевскую ночь. Только по шестому, невероятному наитию, в полной тьме, мы находим избу. Я пропускаю ее первой, вхожу сам, прикрывая, они остаются за забором, что-то крича. Во время ходьбы Лита судорожно сжимала мою руку.
— Я так переволновалась, — говорит она.
— Все люди — братья, — шучу я.
Я незаметно кладу нож обратно в ящик.
Спать не хочется, последняя ночь в деревне. Мы выходим на заднее крыльцо, и она садится мне на колени. Я чувствую мускулы ее ног сквозь тонкое платье. Мы начинаем обниматься. Лита горячо дышит. Потом быстро встает и упирается в перила. Я подхожу к ней сзади. В последнее время ей стало очень нравиться сзади. Сзади-и-и-и…
Я просыпаюсь рано. С чувством, что не успел что-то, пропустил, недоощутив, и понимаю, что мне не хочется уезжать. Возврат сулит только огненные спирали в голове. И жажду мести.
Я не смотрю на Литу — по утрам этого не стоит делать. По утрам редко на какую женщину стоит смотреть.
Баба Даша колдует нам что-то на дорогу. Делает сырники на завтрак. Пока у Литы свидание со своим отражением. Она изнашивает зеркало своим взглядом.
Долго-долго сидим за завтраком. Я пью третью чашку чая. И понимаю, что ничего этогов жизни больше никогда не будет. Лита ни на что не обращает внимания, а только подкладывает мне сырники и подливает варенье. Это не счастье. А что такое счастье? Страдание, которое устало. Но любовь — это страдание. Как правило. Значит, любовь не может быть счастьем. Счастье — это когда спокоен и примирен. Вот здесь я примирился. Яне был счастливым, но — на мгновение — успокоился. С тем, что Лита спит со мной, в одной кровати, касаясь моей кожи своей кожей. Я чувствую, что еще чуть-чуть, и смогу поцеловать ее — в губы. Переступить черту. Вчера ночью она в задыхании коснулась языком моего рта. И замерла.
Кто мы? Зачем судьба свела меня с Литой? Зачем это с ней сделали? Худшее, что можно сделать с женщиной. Почему это произошло с ней? Для чего нас создали? Неужели мы созданы, чтобы насиловать, заражать. Неужели нет возмездия. Возмездие — вот о чем я молил, мечтал, дышал, надеялся.
— Алеше понравилось в деревне? — спрашивает баба Душа.
Литины глаза ласкают мое лицо. Ее взгляд проникает сквозь мою кожу, нежит мою щеку.
— Очень. Я вам премного благодарен. За ваше гостеприимство, доброту. Мудрость и педагогику в обучении Литы. Вы — уникальная женщина, баба Даша.