Ливонское зерцало
Шрифт:
— Я сейчас подумала, что никогда не бывала здесь, у тебя. Хотя комнаты эти хорошо знаю. Ещё девочкой играла в них тысячу раз. И тысячу раз приходила к родственникам, которые останавливались здесь. А сейчас... я будто и не у себя в замке. Я как будто у тебя в гостях — где-то там, в Литуании, в большом доме купца Фридриха Смаллана... В этом есть что-то от чуда.
— Ты — мой ангел! — сказал Николаус и погасил свечу. — Ты не в гостях у меня, ты живёшь во мне. Ты поселилась у меня в сердце и правишь им. Когда захочешь, оно замирает, а когда позволишь — оно бьётся сильней. Стоит тебе загрустить, и моё сердце заплачет. А если ты уйдёшь из него, оно, кажется, остановится навек. Спокойно ли тебе у меня
Но не было ответа.
— Ангелика... — позвал Николаус.
Он, раскинув руки, сделал несколько шагов вперёд, но не нашёл Ангелики на сундуке.
Николаус неслышно ступал по мягкому ковру.
— Где ты?..
Он ещё ослеплён был светом и ничего не видел вокруг себя, но он и без света хорошо знал, что в этой комнате и где...
— Ах, Ангелика! Ты совсем ещё дитя!..
Смех Ангелики послышался из умывальной комнатки, прелестный смех.
Николаус пошёл на её голос. Николаус пообвыкся уже с темнотой.
Ангелика сидела на единственной там скамейке и тянула к нему руки, спокойно и как-то по-женски властно... Глаза её сияли и манили. Прекрасное, совершенное тело было теперь хорошо видно в коконе лунного света — света, проникающего через узкое оконце.
Николаус подошёл к Ангелике и присел перед ней на корточки, поцеловал ей колени.
— Тебе никогда не убежать от меня!
Её бил озноб. Она вздрагивала от каждого его прикосновения:
— Я люблю тебя... Я люблю... Сделай же поскорей что-нибудь... — она положила ему руки на плечи, она скользнула ему сильными пальчиками по спине, она ноготками вонзилась ему в лопатки. — Мой дорогой Николаус, не тяни... Я умру сейчас!..
Николаус поднял её на руки и понёс в комнату. Он шёл медленно, очень медленно. Он знал, что сейчас ему не надо спешить, не надо её слушать. Он знал, что неспешностью действий, ласк даст сегодня Ангелике то, что она хочет. Она трепетала у него на руках, как осенний лист на ветру; дрожащими руками развязывала завязки у него на рубашке, она в неловкости едва не обрывала их, потом целовала ему грудь и поливала слезами.
Когда рубашка полетела прочь, когда Ангелика почувствовала спиной мягкое ложе, она потянула Николауса к себе. Всемудрая, всевечная женская сила её была неодолима. Сладкая патока, она тянула его к себе и затягивала, и обволакивала, и пропитывала, и дарила свой запах, и будто наполняла дурманом; она подчинялась ему, была его служанкой, она в то же время владела им и была ему госпожой. Она сходила по нему с ума. Она была любовь и гармония, она была песнь и муза его, наставляющая и утешающая его, воспевающая его, знающая прошлое его, понимающая настоящее и провидящая будущее.
Она, и правда, чуть не умирала...
И тогда Николаус взял её.
Этой ночью он любил её на своём широком ложе, под балдахином-небом, под золотыми звёздами. Крылатое божество Морфей, сын Гипноса, глядел на них из четырёх углов. Будто волшебное зерцало был бог Морфей: то прекрасное, взволнованное лицо Ангелики проступало в тёмном лике его, и тогда Николаус был Ангеликами окружён и погружен в них, был растворившимся в них, а то лицо самого Николауса проглядывало из тьмы и здесь, и там, и Ангелика, которая это лицо любила, каждую чёрточку на нём, приходила в восторг...
Ночь эта была такой же безумной, как и та, проведённая на самом верху Медианы...
...Николаус проснулся, едва забрезжил рассвет.
Ангелика лежала возле него. Чудные золотые волосы разметались по подушкам — маленьким и большим. Сон её, навеянный и хранимый Морфеем, был безмятежен, лёгкая улыбка блуждала на устах.
Николаус, совершенно очарованный красотой и свежестью девушки, долго любовался ею — нежной, прозрачной. Ему захотелось поцеловать её улыбку. И он
Когда Ангелика ушла, он ещё лежал некоторое время, бережно перебирая в памяти волнующие моменты двух ночей, проведённых с ней. И незаметно для себя уснул. Утренний сон так сладок!..
А когда проснулся, порадовался солнцу, заглянувшему в окно. Поглядев на солнце, золотое, ослепляющее, сразу вспомнил про Ангелику. Уткнулся лицом в подушку — та ещё хранила волнующий запах Ангелики, тонкий аромат каких-то цветов. Ангеликой же пахли и руки его.
Глава 57
Русские идут...
В этот вечер разговор зашёл о несчастьях, преследующих род Аттендорнов; неминуемо должен был такой разговор зайти, ибо пришли поистине тяжёлые времена. И начал его Удо. Кубок с вином стоял перед ним, но Удо, который много лет был с Дионисом запанибрата и лучше всех знал в замке кубкам и кружкам счёт, к кубку наполненному не притронулся. Слуга положил ему на блюдо толстый окорока кружок, но и на окорок Удо, который почревоугодничать любил с детства, смотрел равнодушно. И дымились, остывали рядом нетронутые им колбасы. И варёная рыба, благоухающая мускатом, не была замечена им. И черствел хлеб возле его руки.
Удо сказал:
— Все несчастья сыплются на наш дом, будто мы более других прогневили Небеса.
— Да, — с грустью кивнул барон Ульрих, — сначала ушла Эльфрида, жена моя. Безвременная смерть.
— Потом Отик, — поддержала Ангелика, — братик наш. Безвременная смерть.
— А теперь вот тётушка Фелиция, — Удо покосился на место, которое всегда занимала Фелиция, если спускалась к столу. — Безвременная смерть...
— Берегите себя, дети, — заключил старый барон.
Сказал Удо: