Любимые и покинутые
Шрифт:
Он недоуменно уставился на мать.
— Ты что, не знал, что их фамилия Сербич? Они нерусские какие-то. Вообще странные люди.
— Мама, Агнесса теперь моя жена. Мы с ней… позавчера поженились. И вообще я хочу, чтобы ты… относилась к ней хорошо, — неожиданно сказал он.
Бабушка перекрестилась, сморщилась и залилась слезами.
Мать встала, запахнула старенькую вязаную кофту и подошла к окну, незряче уставившись на расцветающий куст сирени.
— Да… Словно обухом по голове. Я же говорю тебе — странные они, — сказала она, не отрывая взгляда от куста.
— Теперь уже поздно —
Мать вдруг кинулась к нему, прижалась лицом к его груди, жалобно всхлипнула.
— Я тебя почти не вижу, сынок. Приехал на побывку к родным, а сам… сам…
Она разрыдалась.
— Что ты, мама, я же здесь, с тобой. Я целый день дома буду.
— Поговорить толком не успели, а ведь тебя почти год не было. Колдунья она, что ли, эта твоя Агнесса — приворожила с первого взгляда. Вот я пойду и скажу ей…
— Никуда ты, мама, не пойдешь. Если хочешь, мы сами с Агнессой к тебе придем. Ну да, так и надо сделать — ты рыбы нажаришь, картошки, я куплю водки. Вот это и будет нашей свадьбой.
— А вы с ней уже расписались, сынок? — спросила мать, подняв на него мокрое от слез лицо.
— Она не хочет. Говорит, это не нужно. Что это просто бумажка, а мы с ней и без того уже муж и жена.
— Ты мне скажи честно, она хоть девушкой была?
— Разве это имеет какое-то значение? Если имеет, то да.
— И то слава Богу. — Мать перекрестилась. — Сестра-то ее оторви да брось.
— Ната — добрая девочка. А это у нее с возрастом пройдет. Обязательно пройдет.
Мать ничего не ответила. Она утерла рукой слезы и, похлопав его по плечу, отошла и села на свою табуретку.
— Так мы с Агнессой придем к обеду, да, мама? — спросил он.
— Приходите. Обязательно приходите. И Нату возьмите с собой. А то девчонка вечно голодная бегает. Да, и водки достань обязательно. Русская свадьба без водки — никакая не свадьба.
Свадьба прошла весело и сердечно. Бурак играл на аккордеоне, Ната пела и плясала. Одни соседи принесли яблочную самогонку и шмат сала, другие — вяленой рыбы, горячий каравай настоящего пшеничного хлеба и козинаки — ядрышки жареных семечек, сваренные на патоке и подсолнечном масле. От них исходил густой пряный дух, перебивавший все остальные запахи стола. Агнесса надела белое атласное платье, которое ей было коротко и узко в бедрах, но все равно выглядела красавицей. А мать, раскрасневшись не то от плиты, не то от выпитой водки, словно лет двадцать сбросила. Он был благодарен матери за то, что она называла Агнессу дочкой и испытывала к ней непритворную симпатию.
Бабушка достала из сундука свою икону и хотела было благословить ею молодых, но Николай воспротивился. Мать поставила икону на комод, кто-то из гостей зажег возле нее церковную свечку. Когда гости разошлись, и они вчетвером занялись уборкой и мытьем посуды, Ната сказала ему тихонько:
— А зря ты не позволил бабушке благословить вас. Агнешка расстроилась. Да и тебе бы не помешало иметь в заступницах Пресвятую Деву Марию. Она, говорят, от пули хорошо бережет.
— Какие же вы обе темные! — не выдержал Николай. — Но ничего, я вас перевоспитаю. Я не позволю в моем доме мракобесие разводить.
— Тише ты. Я же к слову сказала. Я
Мать как-то странно глянула на Нату — не то с благодарностью, не то с удивлением. Агнесса сказала:
— Рано тебе замуж. Сперва ума надо набраться. Замуж с пустой головой не выходят.
— Надо же, какая умная млада манжелка. Окрутила цыганка русского парня, вот и радуется.
Агнесса вспыхнула и, подскочив к Нате, хлопнула ее со всей силы ладонью по спине. Ната как ни в чем не бывало продолжала мыть в большом тазу с горячей водой тарелки. Даже головы к сестре не повернула.
— Дурочка ты, вот кто. Некрещеная, потому и дура. Завтра же пойдем к отцу Димитрию.
За Нату вступилась мать — она все-таки была учительницей.
— Что ты, доченька, не надо так. Пошутила Ната, а ты сразу драться.
— Никуда она не пойдет, — подал голос Николай. — Ей в комсомол нужно вступать, а не ряды невежественных людей пополнять.
— Тоже еще скажешь — в комсомол. Да таких, как я, на порог комсомола не пустят, — проговорила Ната, не поворачиваясь от таза с посудой.
— Мама, ты должна тут присмотреть за Натальей. Ей в школу следует ходить, а не на гулянки. А потом и в комсомол ее примете.
— Этому не бывать, — решительно вмешалась Агнесса. — Я не позволю, чтобы моя родная сестра вступила к богохульникам. Костьми лягу, а не позволю.
Они проскандалили чуть не до утра, уже оставшись вдвоем. Потом легли спать, отвернувшись друг от друга. Николай заснул мгновенно. Проснувшись услышал, что Агнесса тихонько плачет. Он повернулся, обнял ее за плечи. Она вся сжалась и притихла. Тогда он осторожно задрал ей ночную рубашку, властно надавил ладонью на живот и прижался к ней. Он еще никогда не овладевал женщиной в таком положении, и это удалось ему не сразу. Однако, войдя в нее, ощутил острое удовольствие. Она сдавленно ойкала от каждого его движения, как вдруг плотно сжала колени, выпрямилась. По ее телу прошла дрожь, и он кончил на грани восторга и боли.
— Я… я не знала, что так бывает, — прошептала Агнесса. — Я как будто рассудка лишилась. Это плохо, когда теряешь рассудок?
Ему трудно было говорить, но он все-таки ответил:
— Плохо, очень плохо. Тебя Бог накажет. — И провалился в глубокий сон.
Проснувшись в двенадцать, обнаружил, что постель пуста. Мать сказала, что Агнесса ушла к себе. Он решил, что у нее дела по хозяйству — все-таки немощный дед на руках, — быстро позавтракал и отправился на рыбалку.
Вечером выяснилось, что Нату крестили. Услышав об этом, Николай оделся и пошел на трамвайную остановку. Возле телеграфа встретил школьного друга, прыгавшего на костылях — ему недавно ампутировали по самое колено правую ногу. Друг был здорово навеселе. В ту ночь они напились по-черному и ночевали у каких-то женщин. Николай всю ночь прохрапел на продавленном диване.