Любовь хранит нас
Шрифт:
Задумываюсь и мечтательно с ухмылкой возвращаю:
— Так-так! «Недомужик» из твоих уст вытягивается неоднократно. Нет такого слова в словаре, я проверял, значит, собственного приготовления, а значит, страсть, ярость, пыл, возможно жажда мщения. Ты, одалисочка, «хотела ласки и внимания, уважения и верности, еще присутствовали несовершенство и удаленность от идеала». Хм-хм! Дайте-ка подумать, — задираю подбородок и скашиваю на нее глаза. — Тут только одно на ум приходит. Он изменял тебе, что ли, красотка? Других баб трахал, а на тебя плевал или тупо делал одолжение? Немного тут, но щедро там? Что?
«Прости, малыш, но у меня тяжелая работа. Спи! Чмок-чмок! Не приставай — мой пенис спит, дружок устал, а я, Оленька, не в том самом настроении»;
или еще лучше:
«Раздвинь ножки и давай сама! Помастурбируй, детка, а я посплю или, как зажравшийся задрот, за сладким действом со стороны понаблюдаю!».
Так-с, подытожим! По факту, в имеющемся на сейчас остатке — вялый член, болтающееся у мужских колен хозяйство и очень неудовлетворенный, злой-презлой, зеленый изумруд. Ну как?
Улыбаюсь своей дурацкой пошлой шутке, а она, не глядя на меня, в сторону рычит:
— Заткнись, мудак!
Твою мать — видимо, сам того не желая, попал в десятку и долбано погорячился, не подумал — просто так ляпнул, наугад, но, сука, я ведь должен был хоть что-то близкое предугадать! Блядь, все так и было, что ли? Ну, ни хрена себе! Что ж там за урод такой попался?
Это даже хорошо, что сразу все раскрылось, хоть и на пятый день нашего знакомства. Зато теперь я точно знаю, на какую «кнопку» с ней не следует нажимать!
— Извини, — шепчу ей в сторону, наклоняюсь, хочу поймать ответный взгляд. — Оль, извини, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть.
— Заткнись, сказала. Устала от твоей неконтролируемой болтовни. Ты — пустозвон, хоть и у таких родителей. Хочу домой.
— Нет. Придется потерпеть и переждать, у меня нет на твое возвращение времени. Я срочно должен быть там. Есть контракт, и потом, это моя работа. А тебе понравится, ты отдохнешь, развеешься, вместе погуляем. Оль, это…
— Да насрать!
Приплыли! Замечательно! Доигрался, «Леша»? Надо спешно реабилитироваться и все заново, опять с низов, начать.
— Я никогда не был женат и женщинам, с которыми встречаюсь, не изменяю. Не так воспитан! Слышишь?
— Да мне плевать. Повторяю, еще раз, мы не встречаемся, и мы не пара, — у нас с Вами придуманный контракт на две каторжные недели, в котором я по своей глупости не оговорила возможную неустойку, если вдруг надумаю досрочно выйти из него. Мне не интересно, и я устала. Перед будущей клясться и отчитываться будете. Но я останусь при своем мнении. Считаю, что мы едем к Вашему ребенку, которого иметь семейное положение вообще не запрещает. А Вы не производите впечатление гада, который бросил бы свое чадо без средств к существованию. Значит, все сходится! Но, — закатывает глаза, немного смотрит вверх, а потом ко мне нехорошим взглядом возвращается, — я-то тут при чем,
Обидел или она ревнует, что ли? Что за тон? Как будто в гестапо прибыл на допрос.
— Все вместе, Оль! Но там нет детей еще раз повторяю. У нас с ней, ее имя, кстати, Настя, очень долгие и уверенные, а сейчас еще и крепкие дружеские, отношения. Скажем так, мы — партнеры, и в той сфере, наверное, тоже, но, — прищуриваюсь, ловлю губами сигарету и замечаю ее уничтожающий взгляд, — уже все в прошлом. Прошло и отболело. Понимаешь, было и не стало. По обоюдному желанию разошлись по сторонам. Она вышла замуж, сейчас вроде как на седьмом месяце беременности, а я вот, скажем так, трехдневный дополнительный муж, когда основной с обязанностями определенного характера не справляется.
— Мне все равно.
Сам, блядь, все испортил. Ну кто просил? Доказал свою правоту? Теперь вот сидит мегера, которая даже чертом не смотрит в мою сторону. Уткнулась лбом в стекло и дергает щеками, словно судорога лицевые мышцы прихватила.
— Оля, извини меня, пожалуйста. Мне очень жаль, что у тебя так в жизни произошло…
Всем телом поворачивается к своему окну, укладывается на бок, и начинает медленно водить пальчиком по стеклу.
— Вас это абсолютно не касается. Не касается, Алексей. Вы не имеете права…
— Я знаю. Извини меня. Предательство…
— Устала, — вижу, как обнимает себя за плечи, словно зябнет, — еще долго? Далеко?
— Ты хочешь отдохнуть? Я помолчу.
— Как долго нам еще ехать, Алеша?
— Минут сорок, я не могу прибавить скорость, здесь ограничение и платная дорога, — не оборачиваясь, одной рукой на заднем сидении нащупываю плед, беру и предлагаю пассажирке. — Укройся. Обогрев включить?
— Обойдусь.
Она заворачивается с головой, словно в шерстяной шотландский кокон прячется. По-моему, тихонько всхлипывает, по крайней мере, я замечаю осторожно шмыгающий нос.
— Не плачь, пожалуйста, — громко говорю, а имя вслух произнести все же не решаюсь, лишь одними губами шепчу. — Олечка, прошу…
Оставшуюся часть пути Климова провела в своем тайном внутреннем мирке. Несколько раз наблюдал, как вздрагивала, по-моему, какое-то ведьмовское заклинание шептала, водила неопределенно пальцем по стеклу, потом по бардачку, немного даже переключалась на свое колено. Затем вздохнула тяжело и на финальные пятнадцать минут пути подозрительно притихла. Когда подъехали к шлагбауму, я нагло заглянул к своей соседке — мне интересно, как выглядит эта женщина, когда сладко спит и не кусается язвительными словами.
Осторожно пальцами поддеваю мохнатое одеяло и рассматриваю расслабленное красивое лицо:
«А если я тебя тихонько в щечку поцелую? Пощечину отвесишь или ответишь жарким поцелуем в губы?».
Так хотя бы за свои бестактные слова перед девчонкой извинюсь. Как шалопутный прикрываю глаза и, не глядя, аккуратно ртом прикладываюсь к нежной коже… Ох, твою мать! Круто как! Словно бархатку горячей слизистой потрогал. Наглею, шире открываю, приподнимаю губы, и прихватываю щечный персик острыми зубами. Знаю, что делаю не больно, просто ощутимо, так индивидуально заявляю о своем присутствии, но если она не бревно, то: